Часть 19 (2/2)

— Да! — выдохнула Эмма. — В нашей работе цена ошибки — жизнь. Мы не можем позволить себе бояться.

— Но вы же не робот, Эмма. Вы — человек, переживший множество глубоких травм. Одиночество в детстве, смерть родителей, тяжелейшая болезнь, едва не забравшая вашу собственную жизнь, и теперь — пожар, где вы снова столкнулись со смертью лицом к лицу. Ваша психика просто не выдерживает такого груза. Она не ломается. Она кричит вам о помощи. Игнорировать эти крики — вот что по-настоящему опасно. Для вас и для ваших будущих пациентов.

Эмма слушала, и ее дыхание постепенно выравнивалось. Эти слова, сказанные спокойным, уверенным тоном, доходили до нее глубже, чем все предыдущие попытки Реджины или Амелии.

— Я... я понимаю это здесь, — она прикоснулась пальцами к виску. — Но не чувствую здесь. — Она прижала руку к груди.

— Это придет. С доверием к себе. Давайте попробуем еще кое-что. Закройте глаза.

Эмма послушно зажмурилась.

— Представьте тот момент в душе. Запах. Панику. А теперь... представьте, что вы берете этот запах, этот страх, и... помещаете его в стеклянный шар. Мысленно. Вы можете сделать его любого размера. Какого он будет?

— Огромного, — прошептала Эмма. — Он заполняет все.

— Хорошо. А теперь уменьшите его. Сделайте его размером с апельсин. Получилось?

Эмма поморщилась, сосредоточившись.

— Да... вроде да.

— Теперь представьте, что вы ставите этот шар на полку. Вы не избавляетесь от него. Он все еще там. Но он не заполняет собой всю комнату. Он просто... есть. Вы можете смотреть на него, когда захотите, но вы также можете отойти от него. Понимаете?

Слезы снова выступили на глазах у Эммы, но на этот раз они были другими. Не от отчаяния, а от облегчения.

— Да, — выдохнула она. — Кажется, да.

— Это ваш инструмент, Эмма. В следующий раз, когда паника начнет подступать, попробуйте сделать это. Не боритесь с ней. Просто... поместите ее на полку. А теперь откройте глаза.

Эмма медленно открыла веки. Комната не изменилась, но что-то в ней изменилось для нее самой.

— С Реджиной... — начала она, не зная, как продолжить.

— Что с Реджиной? — мягко спросила доктор Хоуп.

— Она... она пытается помочь. Но я не знаю, как эту помощь принимать. Я боюсь стать для нее обузой.

— А что, по-вашему, она чувствует, когда видит вашу боль?

Эмма задумалась, вспоминая взгляд Реджины — не холодный и оценивающий, а полный той же беспомощности и страха, что и ее собственный.

— Она... боится. Боится меня потерять.

— Верно. Вы для нее не обуза. Вы — человек, который ей дорог. И ее страх — это не слабость. Это доказательство того, насколько вы для нее важны. Позволить ей быть рядом — это не признак вашей слабости. Это акт доверия. Самый сильный, на который только способен человек.

Эмма кивнула, смахивая слезы тыльной стороной ладони.

— Я... я попробую.

— Это все, что я могу попросить. Попробовать. — Доктор Хоуп улыбнулась. — На сегодня достаточно. Вы проделали огромную работу. Помните о шаре на полке. И помните, что просить о помощи — это не слабость. А принимать ее — искусство, которому мы все учимся.

*******

Воздух за стенами больницы «Святого Иуды» показался Эмме непривычно густым и сладким. Он был пропитан не озоном и антисептиком, а кофе, свежей выпечкой и влажным асфальтом после недавнего дождя. Она шла медленно, чувствуя, как мышцы ног, ослабленные днями постельного режима, протестовали против каждого шага. Но самое главное — она чувствовала легкое прикосновение руки Реджины под локтем. Напоминание, что она не одна.

Кафе «У Гленны» оказалось маленьким, прижавшимся к углу здания, с запотевшими окнами и парой столиков внутри. Парочка пенсионеров в углу, бариста, лениво протирающая бокалы, и тихий перезвон колокольчика над дверью.

— Здесь нет того отвратительного сиропа, — предупредила Реджина, их пальцы ненадолго сплелись, когда она придержала для Эммы тяжелую стеклянную дверь. — Но, кажется, у них приличный эспрессо.

— И то хорошо, — Эмма позволила себе слабую улыбку.

Они выбрали столик у окна, за которым был виден серый, но оживающий после дождя Сиэтл. Эмма опустилась на стул с тихим, почти неслышным вздохом облегчения. Быть вне палаты, вне больничных стен… это был маленький побег.

Реджина заказала два эспрессо и кусок яблочного пирога. Ее движения были выверенными, но Эмма, уже научившаяся читать ее за фасадом, видела остаточное напряжение в уголках ее губ. Операция на Итане и все, что за ней последовало, вытянули из нее все силы.

Когда кофе принесли, Реджина не пила свой, а смотрела на Эмму поверх крошечной чашки.

— Ну? — наконец произнесла она, и в этом одном слове был целый спектр вопросов, которые она не решалась задать прямо.

Эмма обхватила свои ладони вокруг теплой фарфоровой чашки, впитывая тепло.

— Это было... тяжело, — начала она, глядя на темную, почти черную жидкость. — Но не так, как я боялась. Доктор Хоуп... она дала мне один инструмент. Представлять свой страх и панику как стеклянный шар. И ставить его на полку. Не избавляться от него, а просто... давать ему быть, но не позволять заполнять все.

Она рискнула поднять взгляд на Реджину. Та слушала, не перебивая, ее темные глаза были прикованы к Эмме с такой интенсивностью, что от этого захватывало дух.

— Она сказала, что принимать помощь — это искусство, — тихо прошептала Эмма.

Реджина опустила взгляд, ее пальцы провели по ручке чашки.

— Я, пожалуй, еще не овладела ни одним из этих искусств, — горько усмехнулась она.

— Зато ты виртуоз в другом, — Эмма мягко коснулась ее руки, лежавшей на столе. Тот самый жест, который теперь казался таким естественным. — В том, чтобы быть опорой. Даже когда сама на последнем издыхании.

Они помолчали, и тишина между ними была не неловкой, а насыщенной, наполненной пониманием. Шум улицы за окном, всплеск смеха от стойки бариста, тиканье часов на стене — все это было фоном для их общего, пока еще хрупкого, спокойствия.

— Амелия заходила, — неожиданно сказала Эмма, отламывая крошечный кусочек пирога. — Принесла мне пончиков. С розовой глазурью.

Реджина замерла, и Эмма увидела, как по ее лицу пробежала тень.

— И что... как она?

— Гораздо честнее, чем была раньше. Кажется, этот взрыв на вечеринке что-то в ней сломал.

— Да, — коротко кивнула Реджина. — Я знаю это чувство. — Она отпила глоток эспрессо. Ее взгляд стал отстраненным. — После всего, что было с Викторией... после того, как я сбежала в Чикаго... я чувствовала себя именно так. Разрушенной до основания, но только так можно начать строить что-то заново.

Она произнесла это, глядя в окно.

— Мы обе сейчас немного разрушены, не так ли? — тихо сказала Эмма.

Реджина перевела на нее взгляд, и в ее глазах снова появилось то самое выражение — обнаженное и беззащитное.

— Да. Но, кажется, впервые за долгое время я не боюсь этого. Потому что осколки... они не режут. Они... отражают свет по-другому.

Эмма почувствовала, как по ее щекам сами собой катятся слезы. Не от боли, а от чего-то большего. От облегчения. От понимания. От этой странной, новой надежды, что проросла сквозь трещины в ее собственной душе и в душе женщины, сидящей напротив.

Она не смахнула их, позволив им течь.

Реджина не отводила взгляда. Ее рука на столе медленно разжалась, повернулась ладонью вверх. Молчаливое приглашение.

И Эмма приняла его. Ее пальцы мягко легли на ее ладонь, и их руки сомкнулись над центром столика. Тишина висела между ними, густая и значимая.

Эмма смотрела на их переплетенные пальцы.

— До сих пор не верится, — тихо сказала она, и в углу ее губ дрогнула улыбка.

— Чему именно? — голос Реджины был низким и спокойным.

— Всему. Тому, что было в палате. Тому, что мы здесь. Тому, что... это действительно происходит. После всего — пожаров, операций, кошмаров... мы сидим в кафе и пьем кофе. Как... обычные люди.

Реджина проследила за ее взглядом, уставленным на их соединенные руки.

— Мы далеки от обычности, Эмма. И вряд ли когда-нибудь ими станем.

— Я знаю. Но, возможно, в этом и есть плюс. — Эмма подняла на нее взгляд. — Обычные люди, наверное, не знают, каково это — доверять кому-то свое сердце, зная, что этот кто-то держал в руках настоящее, бьющееся. В прямом и переносном смысле.

Реджина замерла, и Эмма увидела, как в ее темных глазах что-то сжимается, как будто от прикосновения к чему-то очень ранимому.

— Это пугает, — тихо призналась Реджина. — Эта... ответственность. Раньше я боялась за сердца своих пациентов. Теперь я боюсь за свое собственное. И за твое. Это в тысячу раз страшнее.

— Почему? — Эмма мягко сжала ее пальцы.

— Потому что я знаю, как его чинить, — Реджина указала взглядом куда-то в сторону больницы. — Но я не знаю, как чинить то, что ломается здесь. — Она прижала свободную руку к своей груди. — Никакой скальпель не наложит шов на доверие.

Эмма слушала, затаив дыхание. Это была не та Реджина, что строила стены. Это была та, что изучала трещины в фундаменте собственной крепости и допускала внутрь архитектора.

— Мне не нужны швы, Реджина, — так же тихо ответила Эмма. — Мне не нужно, чтобы ты меня «чинила». Мне нужно, чтобы ты просто была рядом. Чтобы ты позволяла мне делать то же самое для тебя. Даже когда страшно. Особенно когда страшно.

Уголки губ Реджины дрогнули в слабой, усталой улыбке.

— Ты просишь о невозможном. Я всю жизнь только и делала, что чинила. Контролировала. Быть просто... присутствующей... это все равно что разучиться дышать.

— Тогда давай дышать вместе, — Эмма улыбнулась в ответ, и ее глаза блестели. — Пока не получится.

Реджина покачала головой, но в ее жесте не было отказа. Было изумление.

— Ты находишь самые невероятные сравнения.

— Я научилась у лучших, — парировала Эмма.

Они замолчали. Их кофе остывал, но никто не спешил делать следующий глоток.

— Я не обещаю, что у меня получится с первого раза, — наконец сказала Реджина, ее взгляд был прямым и честным. — Я буду отступать. Я буду пытаться строить стены снова. Старые привычки...

— ...умирают с трудом, — закончила за нее Эмма. — Я знаю. Но я обещаю, что буду стучаться в эти стены. Снова и снова.

Реджина глубоко вздохнула, и казалось, будто с этим вздохом из нее вышла часть того векового напряжения, что сковало ее плечи.

— Тогда... ладно, — она произнесла это слово как капитуляцию и как обет одновременно. — Давай попробуем. День за днем.

Эмма почувствовала, как по ее лицу расплывается широкая, беззащитная улыбка. Она подняла их сцепленные руки и легонько, только губами, коснулась костяшек Реджины.

— День за днем, — согласилась она.

Они допили свой остывший кофе, и это действие казалось наполненным новым смыслом. Каждый глоток был как глоток этой новой, общей жизни — горьковатый, но настоящий. Реджина расплатилась, и Эмма на этот раз не спорила. Она просто наблюдала за ее точными, экономными движениями и чувствовала странное спокойствие.

Когда они вышли на улицу, легкий ветерок подхватил прядь волос Реджины и отбросил ее на лицо Эммы. Та, не думая, мягко откинула ее за ухо Реджины. Пальцы на секунду задержались на ее коже.

— Пора возвращаться, — тихо сказала Реджина, и в ее голосе не было сожаления, лишь твердая, профессиональная забота. — Ты официально все еще пациент и самовольная отлучка, даже под моим присмотром, — не лучший пример для подражания.

Эмма вздохнула, но кивнула. Она чувствовала нарастающую усталость; короткая прогулка истощила ее запасы сил.

— Я знаю. Просто... не хотелось, чтобы это заканчивалось.

Реджина остановилась и повернулась к ней. Ее темные глаза были серьезны.

— Это не заканчивается. Оно просто... продолжается в других декорациях. Менее приятных, но необходимых.

Дорога обратно в больницу прошла в том же комфортном молчании. Но когда здание «Святого Иуды» выросло перед ними, Эмма почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Стерелитный запах, гул аппаратуры, ощущение заключения — все это вернулось, давя на нее с новой силой после короткого глотка свободы.

Она замедлила шаг, непроизвольно сжав пальцы. Реджина заметила это мгновенно.

— Эмма?

— Ничего. Просто... снова здесь.

Реджина не стала говорить пустых слов утешения. Вместо этого она просто взяла ее руку в свою, крепко и уверенно, и так они вошли через главные двери, не скрываясь. Навстречу им шла медсестра Лидия, неся стопку свежих простыней.

— Доктор Миллс, доктор Свон! — ее брови поползли вверх при виде их сцепленных рук, но профессиональное приличие взяло верх. — Доктор Свон, вас искали для вечернего осмотра.

— Я сама проведу осмотр, — ровным, не допускающим возражений тоном заявила Реджина. — И принесу ей ужин.

Лидия кивнула и поспешила удалиться, бросив на них еще один красноречивый взгляд.

**********

В палате воздух казался Эмме еще более спертым, чем раньше. Она медленно села на кровать, чувствуя, как вся легкость, обретенная в кафе, уходит, сменяясь тяжелой, знакомой усталостью.

Реджина не стала включать яркий верхний свет, оставив только прикроватную лампу. Она налила Эмме стакан воды и протянула его вместе с таблетками.

— Маленькими глотками.

Эмма взяла стакан, и их пальцы снова встретились. Она подняла на Реджину взгляд.

— Спасибо. За... за все. За кафе. За то, что была там.

Реджина присела на край кровати, ее поза была менее скованной, чем обычно.

— Меня не за что благодарить. Я тоже... нуждалась в этом. В напоминании, что за стенами этой больницы существует другая жизнь.

Она помолчала, глядя на их руки.

— Завтра тебя выпишут. Но это не значит, что все закончилось. Ты вернешься в «Сиэтл Грейс», к проекту, к Слоану, к Амелии... ко мне. — Она произнесла последние слова с особой интонацией. — Будет тяжело.

— Я знаю, — Эмма глубоко вздохнула. — Но теперь... теперь я знаю, что у меня есть место, куда можно прийти. Даже если это всего лишь столик в кафе с отвратительным кофе.

Уголки губ Реджины дрогнули.

— Мы можем пойти туда где подают двойную порцию сиропа. Обещаю.

Она встала, и Эмме вдруг страшно не захотелось, чтобы она уходила.

— Ты... ты останешься? Ненадолго? — попросила она, и в ее голосе прозвучала та самая уязвимость, которую она так долго скрывала.

Реджина замерла. Старая привычка — отступить, сохранить дистанцию, уйти в работу — боролась в ней с новой, хрупкой потребностью быть нужной здесь, не как врач, а как... та, кем она стала за это время.

— Я останусь, — тихо сказала она. — До тех пор, пока ты не заснешь.

Она сняла кроссовки и, уже не стесняясь, устроилась в кресле рядом с кроватью, подтянув ноги. Она не пыталась заполнить тишину пустыми разговорами. Она просто была там. Ее присутствие было плотным, реальным, живым щитом против призраков, которые подбирались к Эмме в больничных сумерках.

***********

Дверь в палату Эммы открылась, пропуская внутрь доктора Хэмилтона. Он был немолод, движения его были отработаны до автоматизма.

— Доктор Свон, — кивнул он, бегло просматривая ее карту. — Показатели в норме. Температура стабильна, сатурация отличная, анализы чистые. — Он поставил свою подпись в выписке с чисто административной точки зрения. — С точки зрения физиологии, вы здоровы.

Он протянул ей бумаги. Эмма взяла их, кивнув. Никаких препятствий с его стороны. «Сиэтл Грейс» и «Святой Иуды» существовали в параллельных реальностях, и Хэмилтона не волновали внутренние распорядки другой больницы.

— Спасибо, доктор.

— Не за что. Удачи.

Он вышел, и в дверном проеме почти сразу же появилась доктор Хоуп. На ней был легкий кардиган, а в руках — кожаный портфель. Она выглядела так, будто просто проходила мимо.

— Эмма. — Она улыбнулась. — Вы прекрасно выглядите. Выписываетесь?

Реджина, стоявшая у окна, повернулась. Ее присутствие в палате было уже привычным, но теперь, без белого халата, в простых джинсах и свитере, оно казалось иным — личным, а не профессиональным.

— Да, — ответила Эмма, поднимаясь с кровати. Она почувствовала легкое головокружение, но ноги держали ее уверенно. — Физически я в порядке.

Доктор Хоуп внимательно посмотрела на нее, ее взгляд был мягким, но невероятно проницательным.

— Рада это слышать. Готовы ли вы вернуться в операционную? К тому давлению, к тем триггерам?

Воздух в комнате сгустился. Реджина не шевельнулась, но Эмма почувствовала ее напряженное внимание, как физическое прикосновение.

— Я должна быть готова, — сказала Эмма, и ее голос прозвучал чуть резче, чем она хотела.

— «Должна» и «готова» — не всегда синонимы, — мягко парировала Хоуп. — Я не могу запретить вам работать, Эмма. Это решение лежит на вас и на руководстве «Сиэтл Грейс». Но как специалист, я настоятельно рекомендую вам взять паузу. Неделю. Может, две. Дать себе время. Не для того, чтобы забыть. Для того, чтобы научиться жить с этим.

Эмма сжала краешек простыни. Старая ярость — ярость на собственную слабость — подкатила к горлу. Но затем ее взгляд упал на Реджину. Та молча смотрела на нее, и в ее глазах не было ни давления, ни ожидания. Было лишь понимание. И терпение. То самое, о котором они договорились в кафе.

Они приняли решение. Быть вместе. А это означало быть уязвимыми друг перед другом.

Эмма выдохнула и разжала пальцы.

— Хорошо, — тихо сказала она, обращаясь к Хоуп, но глядя на Реджину. — Я возьму неделю. Но я буду приходить на сеансы. Три раза в неделю, как и договаривались.

На лице доктора Хоуп появилось выражение глубокого уважения.

— Это очень мудрое решение, Эмма. — Она сделала шаг назад, давая им пространство. — Тогда я жду вас послезавтра в десять. А сейчас не тратьте силы. Просто отдохните.

Она кивнула им обеим и вышла, оставив дверь приоткрытой.

********

Воздух за стенами «Святого Иуды» встретил их прохладной свежестью. Эмма остановилась на верхней ступеньке парадного входа, закрывая глаза и вдыхая полной грудью. Это был не просто глоток свободы — это был первый вдох новой, неизвестной жизни, которая ждала ее за этими дверями.

Реджина стояла рядом, держа в руках небольшую сумку Эммы с вещами. Ее молчаливая поддержка была ощутимой, как стена против накатывающей тревоги.

— Куда? — тихо спросила Реджина, давая Эмме пространство для выбора. — Я могу отвезти тебя домой. Или... — она запнулась, — ...ты можешь поехать ко мне.

Эмма открыла глаза и посмотрела на нее. На этом лице, обычно таком закрытом, она увидела ту же неуверенность, что клокотала у нее внутри.

— Я не хочу быть одной, — честно призналась Эмма. Ее голос дрогнул. — Но я также не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной...

— Я не чувствую, — резко прервала ее Реджина. Ее пальцы сжали ручку сумки. — Я предлагаю. Потому что я... — она с силой сглотнула, — ...потому что я тоже не хочу быть одной.

Это признание, вырванное наружу с таким трудом, стало тем спасением, которого не хватало Эмме в данный момент . Она кивнула.

— Тогда к тебе.

Дорога до квартиры Реджины прошла в почти полной тишине. Но это не было неловкое молчание. Оно было насыщенным, как будто они обе обрабатывали все, что случилось за эти несколько сумасшедших дней.

— Проходи, — сказала Реджина, ее голос прозвучал гулко в пустом пространстве. Она поставила сумку Эммы на паркетный пол, который отполирован до зеркального блеска. — Я предупреждала, что это не... уютное место.

Эмма переступила порог, чувствуя, как ее охватывает странное чувство грусти. Это была не крепость. Это была пустота. Намеренная, выбранная пустота. Физическое воплощение тех стен, о которых Реджина говорила на террасе.

— Здесь... очень чисто, — нашлась она, не зная, что сказать.

Реджина горько усмехнулась, снимая пальто и вешая его в безупречно пустой шкаф в прихожей.

— Как в проспекте недвижимости. Иногда я сама просыпаюсь и не сразу понимаю, где нахожусь. — Она прошла в гостиную, и ее шаги отдавались эхом. — Ванная там. Все новое, не распакованное. Я... я редко бываю здесь надолго.

Эмма последовала за ней, ее взгляд скользнул по безупречным поверхностям. Ни одной личной вещи. Ни одной фотографии. Даже тот самый камень с пляжа, который она упомянула, очевидно, остался в прошлом, как и все остальное.

И тогда она увидела его. Единственный след человеческого присутствия в этой стерильной пустоте. На стеклянном кофейном столе лежала стопка медицинских журналов, а сверху — знакомый детский рисунок Итана, тот самый, с кривым человечком и огромным красным сердцем. Он лежал там, как священная реликвия, единственный всплеск цвета и эмоций в этом море бежевых и белых тонов.

Реджина заметила ее взгляд.

— Он напомнил мне, зачем все это, — тихо сказала она, глядя на рисунок. — В такие дни, когда кажется, что я живу в декорациях, а не в доме.

Эмма подошла к панорамному окну. Огни города мерцали внизу, такие живые и настоящие, по сравнению с этой искусственной пустотой за ее спиной.

— Мы можем это изменить, — мягко сказала она, не оборачиваясь. — Если захочешь.

Она услышала, как Реджина делает шаг ближе.

— Я не знаю, с чего начать, — ее голос прозвучал прямо за спиной Эммы, тихий и уязвимый. — Я разучилась... обживать пространство.

Эмма повернулась к ней. Они стояли так близко в центре этой безликой комнаты, два одиноких островка в океане чужого интерьера.

— Начни с малого, — прошептала Эмма. — Например, с того, чтобы купить тот самый кофе с отвратительным сиропом и поставить его на этот идеальный стол. Оставить круговой след от чашки.

Уголки губ Реджины дрогнули в слабой попытке улыбки.

— Это звучит как акт вандализма в моей же вселенной.

— Иногда вандализм — это начало новой жизни, — парировала Эмма.

Они смотрели друг на друга в полумраке, и пустота вокруг вдруг перестала давить.

— Чай, — наконец сказала Реджина, отводя взгляд. — Я приготовлю чай. У меня есть... обычный чай в пакетиках. — Она произнесла это с такой неловкостью, будто признавалась в преступлении.

— С радостью, — улыбнулась Эмма.

Пока Реджина возилась на кухне с новыми, блестящими приборами, которые выглядели так, будто их никогда не использовали, Эмма подошла к единственному элементу, который хоть как-то нарушал строгий порядок — к рисунку Итана. Она аккуратно поправила его, поставив прямо. Этот простой, детский рисунок был самым честным предметом во всей квартире. Он был надеждой.

Реджина вернулась с двумя чашками. Не с изысканным фарфором, а с простыми белыми керамическими кружками, которые, вероятно, шли в комплекте с кухней.

— Прости, я не...

— Идеально, — перебила ее Эмма, принимая чашку. Их пальцы встретились. — Спасибо.

Они сели на большой диван, который был слишком велик для одного человека. Молчание снова опустилось на них, но на этот раз оно было другим. Они пили чай, смотрели на огни города, и пустота вокруг постепенно начинала заполняться не вещами, а их общим, пока еще хрупким, присутствием.

Эмма почувствовала, как ее веки тяжелеют. Усталость накрывала ее волной.

Реджина заметила это.

— Тебе нужно спать. Гостевая комната... она там. — Она кивнула в сторону коридора. — Там так же... пусто. Но постельное белье свежее.

Эмма покачала головой. Мысль о том, чтобы остаться одной в этой безжизненной комнате, в этом бездушном пространстве, пугала ее больше, чем больничная палата.

— Я не хочу одна, — тихо призналась она. — Не здесь.

Реджина замерла. Борьба снова отразилась на ее лице. Привычка к одиночеству и безопасному расстоянию против новой, пугающей потребности в близости, которая была так очевидна в больнице.

— Хорошо, — наконец выдохнула она, и это звучало как капитуляция и как освобождение. — Тогда... пойдем.

Она повела Эмму по короткому коридору в свою спальню. Та была такой же — большая кровать с белым бельем, прикроватные тумбы без единой личной вещи.

— Я... я могу лечь в гостевой, — предложила Реджина, останавливаясь на пороге.

— Не надо, — Эмма мягко взяла ее за руку и потянула за собой в комнату. — Останься.

Они легли на большую кровать, и между ними легла полоса молчания. Эмма повернулась на бок, лицом к Реджине. Та лежала на спине, уставившись в потолок.

— Не могу расслабиться, — тихо призналась Реджина. Ее голос прозвучал глухо в тишине комнаты.

Эмма ничего не сказала. Она просто медленно перекинула руку через талию Реджины и притянула ее к себе. Та все еще была напряжена.

— Ничего, — прошептала Эмма ей в затылок. — Просто дыши.

Сначала ничего. Потом Реджина резко, почти по-детски, развернулась к ней, ища убежища в ее плече. Ее руки неуверенно обхватили Эмму, пальцы впились в ткань ее футболки.

Эмма просто держала ее. Одной рукой обнимая за спину, другой гладя ее волосы. Она чувствовала, как под ладонью медленно, с трудом, уходит напряжение.

И тогда Реджина подняла голову. В полумраке ее лицо было бледным пятном, а глаза — просто тенью. Она не приблизилась, не сделала ни одного движения. Она просто смотрела на губы Эммы, и ее собственные губы были плотно сжаты, бескровные от усталости.

Она не стала ничего говорить. Она просто медленно, давая Реджине все время мира отстраниться, приблизилась. Их лбы соприкоснулись первыми. Кожа Реджины была прохладной. Эмма почувствовала, как та замирает, почти перестает дышать.

Их губы встретились без страсти, но с бесконечной усталостью. Это было медленное, почти робкое прикосновение, будто они боялись спугнуть хрупкое равновесие, установившееся между ними. Движения были неуверенными, губы — сухими и потрескавшимися от пережитого напряжения.

Но затем что-то щёлкнуло. Дыхание Реджины перехватило, и её руки, только что лежавшие неподвижно, впились в плечи Эммы, прижимая её к себе с такой силой, будто пытались вдавить в самое сердце. Поцелуй изменился, стал глубже, отчаяннее, превратился в молчаливое признание во всём, что они так тщательно скрывали за масками вражды. В нем не было ярости, только сдавленная дрожь и общее, всепоглощающее понимание.

Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, Реджина не отстранилась. Она просто опустила лоб на плечо Эммы, ее тело вдруг обмякло, отдав всю свою тяжесть. Дрожь в ее руках, вцепившихся в ткань футболки, постепенно стихала, сменяясь глубоким, почти шумным выдохом.

Ничего не нужно было говорить. Все было сказано этим одним, уставшим, бесконечно честным поцелуем.