Часть 19 (1/2)

Воздух в палате Эммы в больнице Святого Иуды был неподвижным и стерильным. Свет раннего утра лежал на ее руках, покоившихся поверх одеяла. На тыльной стороне левой ладони краснел синяк от катетера, фиолетовый и безобразный.

Дверь открылась без стука, пропуская внутрь Реджину. Она несла два бумажных стаканчика. Простые темные джинсы, мягкий свитер, волосы, свободно лежавшие на плечах. Она выглядела... обычной. И от этого — хрупкой.

— Кофе из того места, что ты любишь, — тихо сказала Реджина, ставя стаканчик на тумбочку. — С корицей и двойной порцией того отвратительного сиропа.

Эмма хотела улыбнуться, но вместо этого губы ее дрогнули. Она отвела взгляд к окну.

— Спасибо.

Реджина присела на краешек стула у кровати.

— Тебя выпишут завтра, — сообщила она, глядя на свои руки. — Физически ты в порядке, но я переживаю за твое эмоциональное состояние.

Последнее слово повисло в воздухе, тяжелое и неудобное.

— С физической стороны у нас всегда все в порядке, — горько выдохнула Эмма. — Мы умеем всё чинить.

Она непроизвольно подняла руку и коснулась пальцами горла, того самого старого шрама.

— Он болит? — тихо спросила Реджина.

— Нет. Да. Не так, как должен. — Эмма закрыла глаза. — После пожара... мне снова начали сниться те кошмары. Тот сепсис, что опять начал меня преследовать. А вчера... в душе я снова почувствовала тот запах. Сладковатый. Гнилой. Запах собственного умирания.

Она рискнула взглянуть на Реджину. Та смотрела на нее, и в ее темных глазах Эмма увидела не отстраненность хирурга, а глубокую, бездонную тревогу.

— Это посттравматическое стрессовое расстройство, Эмма, — произнесла Реджина, и каждое слово давалось ей с видимым усилием. — Оно ждет момента слабости.

— Я знаю, что это такое, — резко сказала Эмма.

— Я не о диагнозе! — голос Реджины внезапно сорвался. Она резко встала. — Я о том, что ты не должна проходить через это в одиночку. Я видела, как оно съедает людей. Сначала тихо, изнутри. Потом они совершают ошибки.

— Мне звонила доктор Хоуп, — тихо сказала Реджина. — Она освободила окно в своем расписании. На завтра в одиннадцать.

Эмма замерла. Гнев, горячий и мгновенный, вспыхнул в ней.

— Ты... договорилась за моей спиной?

— Я попросила! — Реджина шагнула к кровати, и теперь ее глаза горели. — Как друг. Как человек, который... который не может снова наблюдать со стороны, как тот кто не безразличен тебе… разрушается

Эмма увидела в ее взгляде не жалость, а страх.

— Я не сломаюсь, — прошептала Эмма, но в ее голосе уже не было прежней уверенности.

— Я знаю, — Реджина медленно опустилась на стул. — Именно поэтому ты должна пойти. Потому что ты сильная. Достаточно сильная, чтобы признать, что даже у самых крепких стен бывают трещины.

Она посмотрела на Эмму, и ее взгляд был прямым и честным.

— Я не прошу тебя сделать это для меня. Сделай это для себя. Для той Эммы Свон, которая должна вернуться ко мне в операционную.

Эмма сжала одеяло в кулаке, чувствуя, как дрожь снова поднимается от кончиков пальцев. Она кивнула.

— Хорошо, в одиннадцать.

На лице Реджины не было торжества. Лишь глубокая серьезность. Она поднялась, чтобы уйти, но у двери обернулась. Ее пальцы сжали дверной косяк.

— Итан, — произнесла она, и одно это имя прозвучало как приговор и как обет одновременно. — Его операция... через три часа.

Эмма кивнула, сжимая край одеяла..

— Хорошо, — тихо сказала она.

Реджина стояла, застывшая в дверном проеме, ее профиль был резким на фоне яркого больничного коридора.

— Я хотела чтобы ты знала, — ее голос был ровным, профессиональным, но в нем слышалось напряжение затянутой струны.

Эмма смотрела на нее, на эту женщину в мягком свитере, готовящуюся к одному из самых сложных случаев в своей карьере в стенах чужой больницы. И она понимала. Реджина нуждается в ней.

— Я в тебя верю, — выдохнула Эмма. И в этом простом слове было все: признание ее мастерства, вера в нее и тихая, щемящая боль от собственной невозможности быть рядом.

Уголок губ Реджины дрогнул в подобии улыбки. Не гордой, а почти что смиренной.

— И я в тебя, Эмма, — она произнесла это так же тихо, глядя прямо на нее. — В одиннадцать.

******

Эмма лежала, прислушиваясь к звукам больницы, которые теперь казались оглушительными. Каждый щелчок шагов по коридору, каждый отдаленный голос — все это складывалось в тревожную симфонию, на фоне которой ее собственное сердцебиение казалось слишком громким, слишком неровным.

Она снова подняла руку, разглядывая синяк от катетера. Фиолетовое пятно на фоне бледной кожи. Внешнее свидетельство внутренней хрупкости. «Физически с тобой все в порядке». Слова Реджины жгли, как пощечина. Потому что все было не в порядке. И они обе это знали.

Она потянулась к стаканчику с кофе, все еще теплому. Сделала глоток. Сладкий, почти приторный сироп и горьковатая корица. «Отвратительный», как назвала это Реджина. Но именно такой она его и любила. Этот простой, бытовой жест — запомнить чужой странный вкус, привезти его, поставить на тумбочку — был красноречивее любых слов.

Мысль о предстоящем визите к психологу вызывала тошнотворный спазм где-то под ложечкой. Признать свою уязвимость перед коллегой, пусть даже и ставшей чем-то большим, было одно дело. Выложить ее перед незнакомым человеком, специалистом, который будет копаться в ее страхах с холодной, профессиональной точностью... это было на порядок страшнее.

«Достаточно сильная, чтобы признать, что даже у самых крепких стен бывают трещины».

Она снова почувствовала тот запах. Сладковатый. Гнилой. Он был не в носу, а где-то в самой глубине черепа, въевшийся в память на уровне инстинкта. Она резко поставила стаканчик, едва не пролив его. Дрожь пробежала по предплечью.

Она закрыла глаза, и перед ней снова вспыхнули картины пожара. Не хаос и дым, а лицо Реджины, искаженное страхом и паникой когда она ее увидела впервые после пожара.

Она медленно выдохнула, разжимая кулак. Дрожь не ушла, но отступила, превратившись в фоновый гул. Она снова взяла стаканчик с кофе. Рука все еще подрагивала, но она крепче сжала картон.

Время текло словно густой, тягучий сироп. Каждая минута приносила новый приступ беспокойства. Эмма пыталась читать, но слова прыгали перед глазами, не складываясь в смысл. Она смотрела в окно, но видела не солнце над Сиэтлом, а темноту зажмуренных глаз ребенка на операционном столе.

Дверь снова открылась. На этот раз вошла Амелия. На ней был потертый кожаный пиджак поверх больничной формы, а в руках она держала небольшую бумажную коробку.

— Слухи о твоей кончине сильно преувеличены, — заявила она, бросая коробку на постель рядом с Эммой. — Принесла тебе гостинец. Пончики с розовой глазурью и блестками из той кондитерской, что ты любишь.

Эмма смотрела на нее, не в силах скрыть удивления. После того взрыва на вечеринке она не ожидала увидеть Амелию здесь.

— Зачем? — спросила она просто.

Амелия тяжело вздохнула, ее бравада на мгновение исчезла, обнажив усталое, серьезное лицо.

— Потому что я идиотка. Потому что я видела, как ты выглядела после пожара. И потому что... — она сделала паузу, подбирая слова, — ...потому что даже у сук есть свой кодекс чести. Мешать не безразличному тебе человеку оправиться после того, как он чуть не сгорел заживо — это уже совсем другая лига подлости. А я, как ни крути, еще не опустилась так низко.

Она подошла к окну, спиной к Эмме.

— Она уже в операционной? — тихо спросила Амелия.

— Да.

— Чертов ад. Операция на открытом сердце у ребенка в чужой больнице, с чужим персоналом, под прицелом всех, кто ждет ее провала. — Амелия покачала головой. — Даже для Миллс это перебор.

— Она справится, — сказала Эмма, и в ее голосе не было и тени сомнения.

Амелия обернулась, изучающе глядя на нее.

— Да. Способна. Потому что ты веришь в нее. — В ее голосе не было язвительности, лишь констатация факта. — Интересно, осознает ли она, какое сокровище получила?

— Амелия... — начала Эмма, но та подняла руку.

— Не надо. Не сейчас. Сегодня не об этом. Сегодня о том, чтобы ты доела этот дурацкий пончик и перестала выглядеть как призрак. — Она снова стала той старой Амелией, но теперь это казалось лишь тонкой защитной оболочкой. — И, Эмма? Насчет психолога... это правильно.

С этими словами она направилась к выходу.

— Амелия, — снова позвала ее Эмма. — Спасибо, за пончики.

Та остановилась у двери, не оборачиваясь.

— Не за что, Свон. Просто...выздоравливай, ладно? Эта больница скучна без тебя. И без твоих дурацких протоколов.

Дверь закрылась, и Эмма осталась одна с коробкой пончиков и странным чувством облегчения. Возможно, мосты между ними были сожжены дотла, но, кажется, из пепла начинал прорастать какой-то новый, хрупкий росток чего-то нового.

********

Прошло два часа. Тишина за стеной становилась все громче, все невыносимее. Эмма не могла больше лежать. Она встала, ее ноги были ватными, голова кружилась, но она сделала несколько шагов к окну.

И тут она увидела его. Внизу, во внутреннем дворике больницы, стоял отец Итана. Он был один, его плечи судорожно подрагивали, а руки сжимали поручень так, что костяшки побелели. Он смотрел в небо, словно ища там ответа.

Эмма знала этот взгляд. Взгляд человека, отдающего самое дорогое в чужие руки и бессильно ждущего приговора. Взгляд, перед которым бессильны все медицинские звания и научные степени.

И в этот момент что-то в ней щелкнуло. Острая, знакомая боль в шраме на шее заставила ее вздрогнуть. Но на этот раз это было не воспоминание о ее собственном страдании.

Она тоже стояла у перил. Не внизу, а здесь, наверху. Но ее сердце тоже было там, в той операционной. Оно билось в такт скальпелю Реджины, сжималось с каждым оборотом аппарата искусственного кровообращения.

Она больше не была просто хирургом. Она была тем, кто ждет. Кто верит. Кто любит.

И этот страх, эта боль были в тысячу раз острее любой ее собственной. Потому что когда речь шла о ней самой, она могла контролировать, бороться, терпеть. Здесь же она была беспомощна. Все, что ей оставалось — это дышать. Вместе с ним. Вместе с Реджиной.

Она прижала ладонь к стеклу, чувствуя его холод. Где-то там, за поворотом коридора, в святая святых этой больницы, решалась не одна, а множество судеб. Маленького мальчика. Его отца. Реджины. И ее собственной.

«Я верю в тебя», — снова мысленно повторила она, вкладывая в эти слова всю свою волю, всю свою боль, всю свою только что осознанную, оголенную и такую пугающую правду.

И в этот миг дверь в ее палату распахнулась. На пороге, прислонившись к косяку, стояла Реджина. На ней был хирургический костюм, насквозь мокрый от пота, на лбу красовалась отпечатавшаяся полоса от стерильной повязки. Ее волосы выбивались из-под шапочки, а руки... ее знаменитые, твердые руки мелко-мелко дрожали.

Она не говорила ничего. Просто стояла и смотрела на Эмму своими темными, бездонными глазами.

И Эмма все поняла. Не по словам, а по этому взгляду. По тому, как Реджина держалась на ногах — как после марафона, на последнем издыхании, но с гордо поднятой головой.

Она медленно пересекла комнату, не сводя с нее глаз. Они стояли теперь лицом к лицу, разделенные лишь сантиметрами воздуха, насыщенного болью, страхом и невысказанным облегчением.

Эмма мягко взяла ее дрожащие руки в свои. Кожа на них была холодной, почти ледяной.

— Итан? — тихо выдохнула она.

Реджина закрыла глаза, и по ее щеке скатилась единственная, быстрая, яростная слеза. Она уронила голову на плечо Эммы, и все ее тело содрогнулось от беззвучного, сдавленного рыдания.

— Жив, — прошептала она в кожу ее плеча, и в этом слове был весь ужас битвы, которую она только что прошла. — Он будет жить, Эмма.

И они стояли так, посреди стерильной больничной палаты — одна, вся в слезах и пота, другая — бледная, в больничном халате, но сильная своей верой. Две половинки одного целого, нашедшие друг в друге не просто страсть или партнерство, а ту самую, единственную опору, которая не позволяла рухнуть под тяжестью мира.

Эмма чувствовала, как дрожь Реджины медленно перетекает в нее, но на этот раз это была не ее собственная, знакомая паника, а что-то иное. Острая, щемящая нежность, смешанная с таким всепоглощающим облегчением, что у нее перехватило дыхание. Она отвела Реджину на расстояние вытянутой руки, ее руки все еще сжимали ее холодные, усталые пальцы.

— Ты сделала это, — прошептала Эмма, и ее голос дрогнул. Глаза Реджины были темными безднами, полными истощения и отраженной боли ребенка, которого она только что вернула с того света.

И тогда Эмма, не думая, не анализируя, повинуясь лишь мощному порыву, который был сильнее всех ее страхов и сомнений, потянула ее к себе и поцеловала.

Это был не страстный поцелуй, не требующий и не обещающий. Ее губы коснулись губ Реджины — сухих, потрескавшихся, соленых от слез — с такой нежностью, на какую только была способна. Это длилось всего мгновение, но в нем поместилась вечность.

Она оторвалась, глядя прямо в эти потрясенные, уставшие карие глаза.

— Спасибо, — выдохнула Эмма. И в этом слове было все: за Итана, за ее веру, за тот кофе с отвратительным сиропом, за ее дрожащие руки, за то, что она нашла в себе силы прийти сюда, к ней, когда сама была на грани. — Спасибо тебе за все.

Реджина замерла, ее грудь тяжело вздымалась. Казалось, она не могла ни говорить, ни дышать. Она просто смотрела на Эмму, а потом медленно, почти неверующе, прикоснулась кончиками пальцев к своим губам, как бы сохраняя это мимолетное прикосновение.

— Мне... мне нужно отойти, — прошептала она, голос сорвался. — Сказать его отцу...

Эмма кивнула, понимая. Профессиональный долг звал, и Реджина, даже истощенная до предела, не могла ему изменить.

— Иди. Но потом... вернись.

Реджина вернулась через двадцать минут. Казалось, эти двадцать минут вытянули из нее последние силы. Она вошла в палату тихо, как тень, и остановилась у двери, будто не решаясь пересечь невидимую черту. Следы слез она смыла, но отпечаток пережитого шторма остался в глубине ее глаз, в легком напряжении вокруг рта.

— Отец... — ее голос был хриплым от усталости. — Он плакал. И... обнял меня.

Она произнесла это с таким изумлением, как будто рассказывала о медицинском чуде. Как будто человеческая благодарность была для нее чем-то более непостижимым, чем сложнейшая операция на сердце.

Эмма лежала, не шевелясь, боясь спугнуть хрупкость этого момента. Она просто смотрела на нее, давая ей пространство и время.

— Подойди, — мягко сказала она наконец.

Реджина медленно, почти неверующе, сделала несколько шагов и опустилась на край кровати. Кровать мягко прогнулась под ее весом. Она сидела, выпрямив спину, но плечи ее предательски опустились. Она смотрела на свои руки, лежавшие на коленях — те самые руки, что только что держали жизнь ребенка.

— Я не чувствую их, — тихо призналась она. — Они онемели. И дрожь... она внутри.

Эмма без слов протянула свою руку и накрыла ее ладонь. Ее пальцы были теплыми.

Реджина вздрогнула от прикосновения, затем ее пальцы медленно, неуверенно, сомкнулись вокруг руки Эммы. Хватка была слабой, но в ней была вся искренность этого дня

— Я боялась, — прошептала Реджина, глядя в пустоту. Это признание, казалось, стоило ей невероятных усилий. — Не ошибки. Я знала каждый свой ход. Боялась... его хрупкости. Той тонкой нити, за которую я держалась и которая могла порваться в любой момент от одного неверного дыхания.

Она подняла на Эмму взгляд, и в ее глазах стояло что-то обнаженное и беззащитное.

— И я боялась, что, если я его потеряю... я не смогу прийти к тебе. Не смогу вынести твоего взгляда.

Эмма сжала ее пальцы сильнее. Ее сердце сжалось от боли и нежности.

— Ты пришла бы, — тихо, но твердо сказала Эмма. — И я бы помогла тебе это пережить. Как ты помогаешь мне.

Реджина покачала головой, и еще одна слеза, упрямая и одинокая, скатилась по ее щеке. Она не пыталась ее смахнуть.

— Я не умею просить о помощи, Эмма. Я не умею быть... слабой.

— Это не слабость, — Эмма приподнялась на локте, их лица оказались совсем близко. — Это доверие и оно страшнее любой операции.

Она посмотрела на губы Реджины, на те самые губы, что она только что коснулась своим поцелуем. Воспоминание о нем висело между ними, теплое и пугающее.

Реджина последовала за ее взглядом, и ее дыхание чуть сбилось.

— Зачем ты это сделала? — прошептала она. Не с упреком, а с жаждой понять.

— Потому что не могла не сделать, — честно ответила Эмма. Ее голос дрогнул. — Потому что видела тебя настоящую, без всех этих стен и масок — и хотела быть к тебе ближе. Хотела, чтобы ты знала, что ты не одна. Что я здесь.

Она медленно, давая Реджине время отстраниться, подняла руку и коснулась ее щеки, смахивая след той одинокой слезы. Кожа под ее пальцами была удивительно мягкой.

Реджина зажмурилась, прижавшись к ее прикосновению, как к солнцу после долгой зимы. Ее собственные пальцы все еще сжимали руку Эммы, словно якорь.

— Я не знаю, как это делать, — снова призналась она, и в ее голосе звучала почти детская растерянность. — Любить кого-то, с Викторией было всё по другому.

Слово повисло в воздухе, огромное и пугающее. «Любить». Они обе его услышали, обе перевели дух.

Эмма почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки. Не от страха, а от предвкушения. От правды, которая, наконец, была высказана вслух.

— Я тоже не знаю, — тихо сказала она, проводя пальцем по ее скуле. — Но мы научимся и я ни капли не похожа на твою бывшую жену.

Реджина открыла глаза. И в них, сквозь усталость, сквозь боль, сквозь страх, пробился первый, робкий лучик света.

Она наклонилась. Медленно, неотрывно глядя в глаза Эммы, как бы спрашивая разрешения. Эмма ответила ей безмолвным кивком, затаив дыхание.

Их губы встретились снова, как медленное, глубокое погружение в долгожданную реальность. В этом поцелуе не было страсти, требующей немедленной разрядки — была бесконечная, щемящая нежность, которая, казалось, вымывала всю боль, весь страх и усталость последних дней.

Реджина почувствовала, как дрожь в ее руках начинает растворяться, сменяясь всепоглощающим теплом, которое исходило от Эммы. Оно было не просто физическим — оно проникало глубже, в самое нутро, согревая заледеневшие от постоянного контроля уголки ее души.

Она отвечала на ее прикосновение с той же осторожной, почти робкой нежностью, ее губы были мягкими и податливыми. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, их лбы соприкоснулись, а дыхание сплелось воедино — неровное, теплое, живое.

— Ты должна отдохнуть, — прошептала Эмма, ее пальцы нежно переплелись с пальцами Реджины, словно боясь отпустить. — Ты на ногах уже сутки, а потом эта операция... Ты истощена.

— Я не могу оставить тебя одну, — голос Реджины прозвучал приглушенно, прижатый к ее коже. В нем не было прежнего упрямства, лишь глубокая, инстинктивная потребность быть рядом, дышать с ней одним воздухом.

— Ты и не оставишь, — Эмма мягко отодвинулась, и ее взгляд, ясный и без единой тени сомнения, встретился с темным, усталым взглядом Реджины. Затем она молча приподняла край одеяла. Простой жест, который был красноречивее любых клятв. — Останься. Просто поспи. Здесь.

Реджина замерла, глядя на предложенное место. Ее внутренняя борьба была видна невооруженным глазом — сжатые губы, тень былой гордости в глазах. Но ее тело, ее изможденная душа уже проиграли эту битву. Истома и потребность в этом тепле, в этой близости, оказались сильнее.

Она кивнула, коротко и почти стыдливо.

— Хорошо. Только... ненадолго.

Она сняла кроссовки, ее движения были замедленными, тяжелыми. Затем, осторожно, как бы боясь разрушить хрупкое заклинание этого момента, она легла на больничную кровать рядом с Эммой.

Они лежали на боку, лицом друг к другу, под одним одеялом. Сначала между ними оставалось несколько сантиметров, пролегал целый океан привычного одиночества. Но потом Эмма протянула руку и легонько притянула Реджину к себе.

Та замерла на секунду, все ее тело напряглось от непривычной близости, а затем... обмякло. Она позволила голове упасть на подушку рядом с головой Эммы, их волосы смешались — темные пряди переплелись со светлыми. Лоб снова коснулся лба. Дыхание выровнялось, синхронизировалось, превратившись в тихий, успокаивающий ритм.

Реджина закрыла глаза. Дрожь, что жила в ее костях все эти часы, наконец начала утихать, сменяясь тяжелой, почти осязаемой усталостью. Запах Эммы — чистый, без больничной стерильности, с легкими нотами ее шампуня — был единственным, что она чувствовала. Он заглушал въедливый дух антисептика и страха.

Эмма смотрела на ее лицо, так близко к своему. На размытые тени под глазами, на расслабленные, наконец, губы. Она видела, как веки Реджины тяжелеют, как борьба со сном медленно, но верно заканчивается ее поражением.

— Спи, — прошептала Эмма, едва слышно, ее губы коснулись ее виска в легком, воздушном поцелуе.

И Реджина уснула. Не тем тревожным, поверхностным сном, к которому привыкла за годы, а глубоким, бездонным сном полного истощения и, впервые за долгое время, — безопасности. Ее рука бессильно лежала на талии Эммы, пальцы разжались, полностью доверяя ей свое покоившееся тело.

Эмма не спала. Она лежала и слушала ее ровное дыхание, чувствовала тепло ее тела, впитывала его, как впитывает солнечный свет замерзшая земля. Боль, страх, фантомные запахи — все это отступило на второй план, уступив место странному, непоколебимому спокойствию.

*********

Они проспали так, может, час, а может, два — время в больнице текло по-своему, растягиваясь и сжимаясь. Эмма уже начала дремать, убаюканная ритмичным дыханием Реджины, как тихий, но настойчивый стук в дверь заставил ее вздрогнуть.

— Войдите, — тихо сказала Эмма, стараясь не шелохнуться.

Дверь приоткрылась, и в проеме показалась доктор Хоуп.

— Доктор Свон? Напоминаю о нашем сеансе. — Ее взгляд упал на спящую Реджину, и на ее лице появилось понимающее выражение. — О, прошу прощения. Я явно выбрала неподходящий момент.

— Нет, все в порядке, — быстро проговорила Эмма, чувствуя, как сердце учащенно забилось. — Дайте мне минутку, я сейчас...

Доктор Хоуп мягко кивнула.

— Конечно. Я подожду в коридоре.

Дверь закрылась, и Эмма осталась одна с тяжело дышащей Реджиной. Она смотрела на нее — на разметавшиеся по подушке темные волосы, на разгладившиеся морщинки усталости вокруг глаз. Будить ее казалось преступлением. Но и отменять сеанс, к которому она с таким трудом себя приготовила, она тоже не могла.

Она медленно, стараясь не потревожить сон, приподнялась на локте. Ее рука сама потянулась к лицу Реджины, но замерла в сантиметре от ее щеки.

«Просто чтобы разбудить», — убедила себя Эмма и, набравшись смелости, наклонилась.

Ее губы коснулись щеки Реджины в самом нежном, почти воздушном поцелуе. Кожа под ее губами была теплой и удивительно мягкой.

— Реджина, — тихо прошептала она ей на ухо. — Проснись.

Сначала ничего. Потом Реджина глубоко вздохнула, ее брови слегка сдвинулись. Она медленно открыла глаза, и ее темный, затуманенный сном взгляд уставился на Эмму. В нем не было привычной мгновенной собранности — лишь растерянность и глубокая усталость.

— Что? — ее голос был хриплым от сна. — Эмма? Что случилось?

— Ничего страшного, — успокоила ее Эмма, ее рука наконец легла на ее плечо. — Просто пришла доктор Хоуп. Мне нужно идти на сеанс.

Осознание медленно проступило в глазах Реджины. Она резко приподнялась, оглядываясь вокруг, будто пытаясь сориентироваться в пространстве и времени. Ее взгляд упал на приоткрытую дверь, за которой виднелась фигура психолога, затем вернулся к Эмме. В ее позе читалась готовность к защите.

— Ты уверена, что готова? — спросила она, и ее пальцы инстинктивно сжали край одеяла. — Ты можешь перенести. Я могу поговорить с ней.

Эмма покачала головой.

— Нет. Я должна это сделать.

— Хорошо, — она кивнула, откидывая одеяло. Ее движения были все еще медленными. — Я... я подожду тебя здесь.

— Не здесь, — мягко сказала Эмма, вставая с кровати. Ее ноги были ватными, но она держалась прямо. — Пойди, приведи себя в порядок. После сеанса можем сходить в кафе?

Реджина замерла, глядя на нее. И впервые за этот короткий, безумный день на ее лице появилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Слабую, изможденную, но настоящую.

— Звучит как свидание — произнесла она, и в ее голосе прозвучала знакомая, слегка насмешливая нотка.

— Может быть, это конечно не то место, в которое мне бы хотелось тебя пригласить, — Эмма улыбнулась в ответ, и это было уже легче.

Она повернулась и сделала шаг к двери, к доктору Хоуп и к своему страху. Но на пороге обернулась.

— Реджина?

Та смотрела на нее, уже стоя у раковины, с мокрым от умывания лицом.

— Да?

— Спасибо. Что ты здесь.

Эмма вышла в коридор, и дверь тихо закрылась за ней, оставив Реджину одну в палате. Доктор Хоуп ждала ее, прислонившись к стене. Ее поза была расслабленной, но внимательный взгляд не упускал ни одной детали.

— Простите за ожидание, — проговорила Эмма, чувствуя, как подкатывает знакомая тошнота. Страх сжимал горло.

— Не извиняйтесь, Эмма. Это ваш процесс, и мы движемся в вашем ритме. — Доктор Хоуп мягко улыбнулась и жестом пригласила следовать за собой. — Пройдем в мой кабинет.

Кабинет оказался небольшим, но уютным. Мягкий диван, кресло, приглушенный свет и книги на полках.

— Присаживайтесь, куда вам удобно, — сказала доктор Хоуп, занимая свое кресло. Она взяла в руки блокнот, но не стала его открывать. — Как вы себя чувствуете сейчас, в эту самую минуту?

Эмма медленно опустилась на край дивана, сжимая руки на коленях.

— Как на качелях, — честно призналась она. — То кажется, что все под контролем, то... то накатывает снова. Сейчас... сейчас вроде бы нормально. Но я знаю, что это ненадолго.

— Это нормально. Наша задача — не избавиться от качелей, а научиться на них кататься, не падая. Давайте попробуем заземлиться. Опишите, что вы видите прямо сейчас. Три вещи.

Эмма обвела взглядом комнату, стараясь дышать глубже.

— Я... я вижу вашу лампу. Деревянный подоконник. И... и картину на стене. Пейзаж какой-то.

— Хорошо. А что вы слышите? Три звука.

— Гул кондиционера... Ваше дыхание... и... и свой голос. Он мне кажется каким-то чужим.

— Отлично. Вы здесь. Вы в настоящем. — Доктор Хоуп слегка наклонилась вперед. — Теперь давайте вернемся к тому, что вас беспокоит. Вы упомянули запах. Запах вашего сепсиса. Когда он впервые вернулся к вам после пожара?

Эмма закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями.

— В душе. На второе утро. Я... я мыла голову, и вдруг... просто накрыло. Словно меня окунули в ту палату. Я почувствовала ту же слабость, тот же жар, тот же ужас. Мне показалось, я снова умираю.

— И что вы сделали в тот момент?

— Я... я попыталась дышать. Но не получалось. Я выскочила из душа, села на пол... Мне казалось, стены сдвигаются.

— Вы были одна?

Эмма покачала головой, глотая слезы.

— Нет. Реджина была в соседней комнате. Но я... я не могла позвать. Не могла пошевелиться. Мне было стыдно.

— Стыдно? — Доктор Хоуп произнесла это слово без капли осуждения, лишь с желанием понять. — Стыдно чего, Эмма?

— Стыдно своей слабости! — вырвалось у Эммы, и она с силой сжала кулаки. — Я хирург. Я обязана быть сильной. Я не могу позволить себе такие срывы. А она... она такая собранная всегда. И я не хотела, чтобы она видела меня... такой.

— А какой, по-вашему, должна быть сила? Всегда быть несокрушимой? Никогда не чувствовать страха?