Часть 33 (1/2)
27 октября
Четверг
20:15
Вместо того, чтобы направиться прямиком в участок, Сомерс проехал по Маркет-стрит и нашел парковочное место с северной стороны «Святого Таффи». Был вечер четверга, и Сомерс хотел выпить. К тому же, вечеринка по случаю увольнения Апчёрча должна была уже начаться. Более важная и насущная причина заключалась в том, что Джон-Генри Сомерсет хотел напиться и жаждал этого последние часов пять. Мысль об алкоголе не была осознанной, но была… Какой? Полуосознанной? Затаившейся в глубине его мозга, полуоформившейся идеей о том, что ему необходимо: выпивка, в достаточном количестве, чтобы забыть обо всем произошедшем за последние примерно тридцать лет.
Но этим вечером привычной дозы, требующейся, чтобы уснуть и забыть о Коре, Иви и всех тех обстоятельствах, при которых его жизнь пошла коту под хвост, явно будет недостаточно. Сегодня дело было в расследовании: ни подозреваемого, ни зацепок, ничего, кроме двух мертвых тел, не подлежащих опознанию. И будь Сомерс честен с самим собой – к чему он не стремился, - дело было в Хазарде. Потому что именно с ним все шло наперекосяк, и Сомерс никак не мог понять почему.
Он выбрался из «импалы», мучимый жаждой. Не просто жаждой. В горле пересохло, пальцы тряслись от того, насколько близко, очень близко он находился от цели. Хазард, расслабив свои здоровенные плечи, вошел следом за Сомерсом в «Святой Таффи».
Когда Сомерс оглянулся на напарника, темные брови Хазарда сошлись грозовыми тучами.
- Я, блядь, обещал, что приду в этот сраный кошмар, так что не надо так на меня смотреть, твою мать.
- Ну да, конечно. – Старый, добрый, очаровательных Хазард.
Внутри бара ничего не изменилось, и Сомерс облегченно выдохнул. Мимоходом бросил взгляд на мутное зеркало позади барной стойки, и искаженное стекло потянуло Сомерса прямиком к коричневым, голубым и зеленым бутылками. Он уловил атмосферу остальной части бара, сангрии - фирменного напитка четверга, гул и грохот льющейся из колонок музыки. Что-то попсовое, что-то модное, что-то, видимо, нравящееся людям моложе двадцати, но черт возьми, можно ли вообще считать людьми таких молодых?
Сомерс не был уверен, был ли он алкоголиком. Хазард утверждал, что да. Кора говорила, что да. Апчёрч говорил, что да. Но Сомерс сомневался. Алкоголики – особая порода людей. Что-то в них такое было, что-то в мозгу, делавшее алкоголь жизненной необходимостью сродни воздуху или воде. Сомерсу же требовался алкоголь, как утопающему спасательный круг. Чертовски полезная вещь, пока барахтаешься в воде, но, выходя на берег, спокойно ее отбрасываешь. А он собирался добраться до суши. Собирался переплыть чертов океан, если придется, но рано или поздно выкарабкаться на твердую почву.
Но этим вечером ему был нужен спасательный круг. За стойкой стоял Тони. Они не учились в одной школе – Тони переехал в Варедуа, чтобы поступить в университет, бросил учебу и остался работать в баре, - но они были примерно одного возраста, и, если не считать жену Сомерса, Тони стал единственным человеком, который забирал у Сомерса большую часть денег, выслушивал большую часть жалоб и выставлял за дверь чаще, чем кто-либо другой.
Сомерсу даже не пришлось ничего говорить. Да он и не хотел, поэтому просто кивнул Тони, и тот достал бутылку «Хосе Куэрво», рюмку и начал делать то, что удавалось ему лучше всего: поить Сомерса.
После третьей рюмки – или это была пятая? – Сомерс ощутил, что некоторые узлы внутри расслабляются. Он почувствовал себя свободным, почти распрямившимся. Облокотившись на стойку бара, Сомерс оглядывал помещение, вдыхал запах сангрии и ощущая резкий вкус текилы, оставшийся на губах.
Он стоял там, в дальнем конце заведения, за бильярдным столом. Господи, это было похоже на сигнал GPS, пульсирующий в темноте головы Сомерса, словно он мог найти Эмери Хазарда в любой точке вселенной даже с закрытыми глазами. Хазард сбросил пиджак и ослабил галстук, теперь свободно болтающийся на расстегнутом воротнике. На груди виднелся клочок жестких темных волос. К удивлению Сомерса, Хазард смеялся. Он разговаривал с Апчёрчем, их головы близко склонились к друг другу. Хазард не выглядел расслабленным, во всяком случае, не совсем – Сомерс с трудом мог представить себе полностью расслабленного Хазарда, - но был заметно чуть менее напряженным, чем обычно.
Сомерс вдруг понял, что там были все. Но ему слишком не терпелось, он слишком торопился, чтобы заметить сразу, но теперь видел: Крейвенс в сером кардигане и джинсах с высокой талией, из-за которых она выглядела даже больше, чем обычно, словно в любой момент могла достать из духовки противень с печеньем; Суинни с короткими рыжеватыми волосами, падающими ей на глаза; Лендера, спрятавшегося за толстой пластиковой оправой очков и смеющегося над чем-то, что только что сказала Суинни. Множество мужчин и женщин в форме, а также несколько человек в гражданской одежде. Целая толпа пришла попрощаться с Ренардом Апчёрчем.
Отсутствовала только Элдора, подумалось Сомерсу. Жены Апчёрча нигде не было видно. Определенный смысл в это имелся – в конце концов вечеринка для коллег. Возможно, Элдора просто сочла нужным дать Апчёрчу попрощаться по-своему. А может, Элдора не хотела приходить в «Святой Таффи» - полицейский бар, ужасно шумный полицейский бар, который совсем ей не по вкусу.
Вдруг что-то кольнуло внутри, и взгляд Сомерса снова нашел Хазарда. Тот не наклонялся к Апрчёрчу, понял Сомерс. Наклонялся как раз Апчёрч. А Хазард все еще смеялся – голова откинута назад, длинные блестящие, темные волосы ловят блики низко висящих ламп. Что, черт возьми, его так насмешило? И почему Апчёрч сидит так близко к напарнику Сомерса?
Это была не ревность. Такая первая мысль громко и четко прозвучала в голове Сомерса. Ощущение даже близко не походило на ревность. Всего лишь любопытство. Сомерсу просто стало любопытно. Неужели Хазард был прав? Апчёрч – гей и скрывает это? Или он би? Может, Апчёрч и его жена – свингеры? Сомерс фыркнул от смехотворности этой мысли – Элдора Апчёрч была таким же свингером, как мать Тереза.
Но какого хрена происходит, подумал Сомерс, когда Апчёрч сжал плечо Хазарда. Вот теперь прорезалась ревность, темное колючее сплетение, обвившее легкие Сомерса и мешающее даже вдохнуть, не ощутив этих шипов. Но Сомерс не мог признать, что испытываемое им чувство именно ревность – просто не хотел признавать, даже пытаясь разобраться в своих эмоциях: расстраивает его больше то, что Апчёрч не приставал к нему? Или что этого не сделал Хазард?
Смутная часть сознания уговаривала Сомерса: не спеши, подумай, ты уже облажался с Кейли и теперь пытаешься наладить отношения с женой. Помнишь ее, тупица? Жену, которая сидит дом с твоей маленькой дочкой. Ты вляпался, конкретно вляпался с этой Кейли и теперь засматриваешься на Хазарда, будто он кусок свежего мяса, а ты не ел сто лет, так что остерегись, мать твою, держи себя в руках.
Но Сомерс не обращал внимания на этот голос. В данный момент он как будто находился одновременно в двух местах: стоял в «Святом Таффи», вдыхая пары перебродившего винограда и специй, подошвы его ботинок липли к залитому пивом полу, и в то же время он снова был в раздевалке. Раздевалке среденей школы Варедуа той поры, когда Сомерс учился в последних классах.
В тот день Сомерс задержался. Он был чертовски расстроен тем, что случилось…
…с Джеффом Лэнгхэмом…
…с Майки и Хьюго, и он пытался убедить себя, что не сходит с ума, оставаясь допоздна после баскетбольной тренировки и издеваясь над собой, пока не стошнит. Сегодняшний день ничем не отличался: он бегал, бегал и бегал, пока не согнулся пополам у двери и не вывалил содержимое желудка на траву перед входом. После этого он отправился в раздевалку. Принял душ, долгий горячий душ, пытаясь скрыться от того, от чего убежать невозможно: от себя.
От нахлынувших воспоминаний Сомерс заерзал на стуле. В груди стало тяжело, будто на него надели тот свинцовый фартук, который использовали у дантиста. Зрачки расширились, и вокруг низко подвешенных ламп появилось сияние, оранжево-серые размытые пятна, не исчезавшие, сколько бы Сомерс не моргал. Он не хотел возвращаться к воспоминаниями, не хотел снова оказаться в раздевалке, но он уже попал туда и не мог сбежать.
В раздевалке было жарко. Вода в душе обжигала. Сомерс вспотел, выйдя из душа, на кафельных стенах осели капли конденсата. Он босиком дошел до своего шкафчика и остановился, потому что там стоял Эмери Хазард, одетый лишь в серые фланелевые трусы и грязные носки, посеревшие от частой стирки.
В то время Хазард был тощим. Сомерс мог бы пересчитать все его ребра. Но уже тогда у Хазарда имелся легкий налет рельефа груди и маленькие выпуклости мышц на руках – намек на то, как он будет выглядеть, когда Сомерс увидит его пятнадцать лет спустя. Его волосы представляли собой нечесаную, спутанную копну в отличие от той прически, что Хазард носил сейчас, но глаза остались прежними: холодные, безжалостные глаза пугала, цвета соломы в конце лета.
Никогда Сомерс не позволял себе думать так, как подумал сейчас: Эмери Хазард был красив. Со впалыми щеками, темными кругами под глазами, он был изранен, но красив. Тонкие руки Хазард скрестил на груди; перенес вес тела назад, будто собираясь бежать, даже если придется удирать в одних трусах.
Но Хазард не сбежал. Стоял на месте, пока Сомерс приближался. Они не произнесли ни слова. Ни один из них, хотя даже пятнадцать лет спустя Сомерс считал, что им и не надо было ничего говорить. В воздухе что-то витало, возможно, феромоны или гормоны, называйте, как хотите. А может, все было изначально предопределено, их жизни оказались невероятным способом переплетены, и этот момент оказался неизбежным – как будто два поезда мчались навстречу друг другу по одному пути. Будучи трезвым Сомерс убеждал себя, что это совершенно нормально: всего лишь результат высокооктанового подросткового влечения и любопытства. Но сейчас, качаясь на волнах «Хосе Куэрво», он понял. Понял, что это была судьба тогда, и знал, что сейчас, в этот вечер, это тоже судьба.
Он прикоснулся к Эмери. Просто провел пальцами по широкой груди и увидел, как кожа Эмери покрылась мурашками, словно прикосновение Сомерса ударило молнией. Никогда в жизни Сомерс не чувствовал такого жара, как в тот момент. Никогда не ощущал себя настолько желанным. Это опьяняло. И тогда он наклонился. Поцелуй стал всего лишь прикосновением губ – в другой ситуации его можно было бы назвать целомудренным. Но в тот момент поцелуй был целомудренным, как лесной пожар.