Глава 10 (2/2)

Признаться, даже меня, взрослого, циничного мужика, повидавшего в прошлой жизни всякое — от ножевых ранений до последствий жутких аварий, — это проняло до мурашек.

Неужели мне в наследство достался не просто проворовавшийся клерк, а самый настоящий серийный маньяк-убийца? Викторианский Джек Потрошитель местного, канадского разлива?

И тут в моей идеальной памяти мутанта, как вспышки магния, всплыли картинки из недавнего прошлого.

Я ярко вспомнил, как этот сальный, лощеный, пахнущий дорогим одеколоном ублюдок приходил к нам в дом сразу после смерти отца. Как он плотоядно, липко, раздевающе смотрел на мою убитую горем маму. И как он, проходя по темному коридору, попытался грубо зажать в углу Роуз — моего маленького, беззащитного рыжика — и жарко шептал ей какие-то сальности на ухо, пока я не вмешался и не спугнул его.

И меня накрыло.

Это была не просто праведная человеческая злость. Это была слепая, первобытная, вибрирующая в каждой клетке животная ярость. Зверь внутри меня взревел в полный голос, почуяв прямую угрозу своей стае, своей территории.

Сердце забилось пулеметной очередью, разгоняя по венам кипяток. Кровь зашумела в ушах, заглушая шум ветра. Я почувствовал, как мышцы каменеют, наливаясь нечеловеческой силой, а в костяшках обеих рук начинается знакомый, требовательный, болезненный зуд, предвещающий выход лезвий. Мне стоило колоссальных, титанических усилий воли не выпустить когти прямо сейчас и не сорваться на охоту в город немедленно, бросив всё.

Запах моей собственной ярости — резкий, обжигающий носоглотку озоновый дух с тяжелым металлическим привкусом крови — ударил мне в нос.

Маршал Бернс, как опытный охотник на людей, годами читавший язык тела преступников, мгновенно уловил страшную перемену в моем состоянии. Он инстинктивно сделал полшага назад, глядя на меня с внезапной, неподдельной тревогой. Мое лицо, искаженное звериным оскалом, сейчас точно не принадлежало ребенку.

— Я с вами полностью согласен, господин, — тихо, но очень твердо произнес детектив, держа руки на виду. — Этот человек — бешеная собака, сорвавшаяся с цепи. У меня только один профессиональный вопрос: он вам точно живым нужен? Если надо, я могу сам им заняться. Неофициально. Мои парни устроят всё тихо, чисто и без следов. Спишем на несчастный случай, пьяную драку в порту или падение с лестницы. Никто в здравом уме плакать по нему не будет.

Я стоял, замерев как статуя, глубоко дыша, силой воли загоняя бушующего Зверя обратно в тесную клетку разума. Морозный воздух со свистом втягивался через раздувающиеся ноздри, остужая горящие легкие.

— Я уже и сам сомневаюсь, Маршал, — мой голос прозвучал неестественно низко, вибрируя едва уловимым, грудным рычанием. — Я склоняюсь к тому, что живым он нам совершенно не нужен. Отдавать его закону — это слишком долго, грязно, да и такие твари имеют удивительное свойство выкручиваться.

Я поднял на Бернса холодный, отрезвевший, но абсолютно безжалостный взгляд.

— Это всё по нему? Больше ничего не накопали?

— Да, пока всё, — осторожно кивнул пинкертоновец.

— Отлично. Работаем дальше.

Я круто повернулся в сторону особняка, пряча подрагивающие от переизбытка адреналина кулаки глубоко в карманы холщовых штанов.

— План такой, Маршал. Дайте команду своим людям: запускайте тотальную газетную истерию вокруг Блонски. Сливайте информацию про двоеженство, кокаин, незаконные сделки, подкуп чиновников. Кормите местную прессу с ложечки каждый день. Пусть Ванкувер захлебнется в грязных сплетнях об этом бультерьере. Если получится, пусть эта токсичная информация хоть до старушки Англии дойдет. Не экономьте бюджет. Поднимите дело об убийстве, найдите того следователя и прижмите его к стенке. Начните медленно, методично душить Блонски общественным мнением и законом.

— Сделаем. А что делать с Пигготтом? Мне лично заняться им?

— Нет, — я резко остановился, развернулся и посмотрел детективу прямо в глаза. В этот момент я вообще не был похож на подростка. На него смотрел древний, опасный хищник. — Пигготта не трогайте. Ни единым словом, ни одним косым взглядом, ни одной газетной строчкой. Не спугните его раньше времени. Пусть эта мразь думает, что он в полной, абсолютной безопасности и полностью контролирует ситуацию.

Маршал нахмурился, явно не понимая моей логики, но дисциплинированно кивнул.

— Как прикажете, босс. Но позвольте узнать... почему? Почему мы даем ему фору?

— Потому что истинное правосудие, мистер Бернс, иногда должно вершиться не в светлом зале суда присяжных, — я хищно, жутко улыбнулся, показав зубы. — Бешеных собак не судят по закону. Их пристреливают. Или... перегрызают им глотку в темноте. С Пигготтом я разберусь лично.

*****

Прошло ровно две недели с той знаменательной, ледяной прогулки по морозному парку. Механизм, обильно смазанный золотом Хоулеттов и жгучей ненавистью ущемленных профессионалов, заработал на полную, сокрушительную катушку.

Я сидел в малой столовой, по-барски утопая в безразмерном кожаном кресле, и с искренним наслаждением отхлебывал обжигающий, крепчайший кофе по-турецки. Перед мной на массивном серебряном подносе возвышалась гора восхитительных, тающих во рту французских плюшек с корицей и яблоками. Новый повар-парижанин, которого Альфред выписал из Монреаля, определенно стоил каждого потраченного на него цента. Если бы не мой бешеный мутантский метаболизм, круглосуточно сжигающий калории, я бы на таких харчах уже раскабанел до состояния молодого, упитанного кабанчика.

Но главной сладостью этим пасмурным утром были отнюдь не плюшки. Это были утренние газеты.

Высокая стопка свежей прессы, доставленная из Ванкувера и окрестностей утренним поездом, густо пахла типографской краской, дешевой бумагой и грязным, первосортным скандалом. Старик Маршал Бернс отработал свой щедрый гонорар на двести процентов. Газетная истерия вокруг Блонски не просто началась — она полыхнула, как сухой валежник от брошенной спички, залив грязью все светские гостиные.

Я с плотоядной, счастливой улыбкой развернул свежий «Ванкуверский Вестник» — самую консервативную газету города — и впился глазами в передовицу. Заголовок кричал огромными, жирными буквами:

«ДВЕ ЖИЗНИ ПАРОХОДНОГО КОРОЛЯ! Почтенный фасад и тайное гнездо порока!»

«Кто бы мог подумать, уважаемые и добропорядочные читатели, что один из самых громогласных поборников христианской морали в нашем славном городе скрывает тайну, способную повергнуть в шок любое приличное общество? Как стало известно нашему изданию из абсолютно надежных, неопровержимых источников, мистер Б., чьи склады и корабли доминируют в порту, ведет грязную двойную игру не только в жестоком бизнесе, но и в священных узах брака! Пока законная супруга мистера Б., леди из уважаемой семьи, принимает гостей на благотворительных вечерах в роскошном особняке, в соседнем городке процветает его ”вторая семья” — бывшая певичка кабаре с выводком незаконнорожденных детей. И всё это гнездо греха, не освященное церковью, обильно финансируется за счет честных налогоплательщиков и обманутых партнеров...»

— Браво, Маршал, просто браво, — мстительно хихикнул я, слизывая сладкую пудру с пальца. — Удар ниже пояса, сапогом с железным носком прямо в хрупкие викторианские скрепы. Законная жена ему теперь плешь проест чайной ложечкой, а светские клубы с отвращением закроют перед его носом двери.

Я отложил солидный «Вестник» и взял дешевый, желтушный листок «Городских Сплетен», который читали горничные и портовые рабочие. Там ребята Бернса пошли еще дальше, не стесняясь в выражениях:

«БЕЛЫЙ СНЕГ ПОСРЕДИ ЛЕТА: Кокаиновые ночи портовой элиты!»

«Что происходит за наглухо закрытыми, дубовыми дверями загородных клубов, когда честный город засыпает? Свидетели из числа прислуги утверждают, что некий тучный промышленник, чья фамилия начинается на букву ”Б”, регулярно устраивает закрытые, дикие рауты с участием известных, но легкодоступных театральных актрис. Дорогое шампанское льется рекой, но главным, излюбленным угощением хозяина служит отнюдь не черная икра, а ”белый порошок”, сводящий с ума. Доколе наша доблестная полиция будет закрывать глаза на эти современные римские оргии, разлагающие моральный облик Ванкувера?!»

А на третьей полосе серьезного «Ежедневного Обозревателя» красовалась скромная, набранная мелким шрифтом, но смертельно опасная заметка криминального хроникера:

«ПРИЗРАКИ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ: Было ли падение мистера С. под поезд трагической случайностью?»

«Управление полиции неофициально сообщает о возможном возобновлении расследования по громкому делу трехлетней давности. Появились новые, неожиданные свидетели, готовые под присягой пролить свет на загадочную гибель главного конкурента известного пароходного магната. Неужели в кабинетах уважаемых следователей все это время скрывался предатель в погонах, купившийся на грязные кровавые деньги?»

— Шах и мат, бультерьер, — я с видимым удовольствием, захрустев корочкой, откусил кусок горячей плюшки. — Теперь тебе придется тратить все свои душевные силы, время и черную кассу на то, чтобы хоть немного отмыться. Ты будешь бегать как белка в колесе, затыкая рты жадным журналистам и откупаясь от внезапно занервничавших прокуроров. Тебе точно будет не до поглощения моих активов. Большая игра началась просто великолепно.

Насладившись утренним чтивом, я вытер руки белоснежной, накрахмаленной салфеткой и дернул бархатный шнурок звонка, вызывая прислугу. Я попросил их пригласить ко мне Мэтью.

Через десять минут дверь открылась, и в столовую тяжелым, уверенным шагом вошел Мэтью. Он был уже при полном параде — в строгом темном костюме, при галстуке, но с неизменной, потертой кобурой под мышкой, которая слегка, но заметно топорщила дорогой пиджак. Привычка — вторая натура.

— Вызывали, босс? — Маккензи окинул цепким взглядом гору растерзанной прессы на столе и понимающе усмехнулся. — Я смотрю, старик Бернс не зря ест свой хлеб с маслом. В городе только и разговоров, что об этом Блонски. Мои парни, которых я отправил патрулировать в порту, говорят, что от него уже шарахаются, как от зачумленного. Конкуренты потирают руки.

— Доброе утро, Мэтью. Присаживайся, не стой столбом, угощайся плюшками, пока горячие, — я щедрым, хозяйским жестом пододвинул к нему серебряный поднос. — Да, Маршал молодец, отработал как часы. Мы грамотно загнали волка за красные флажки, обложили со всех сторон, пусть теперь покрутится, спасая свою репутацию. Но я позвал тебя по другому, более... деликатному поводу.

Маккензи молча взял выпечку, откусил сразу половину и, жуя, выжидательно посмотрел на меня своими зелеными глазами.

— С Блонски мы работаем на безопасной дистанции. Пока, — продолжил я, понизив голос так, чтобы не услышала горничная в коридоре. — А вот со второй нашей занозой, которая сидит гораздо ближе к телу, я хочу разобраться предельно контактно. На следующей неделе я планирую нанести личный визит вежливости одной прожорливой, больной твари. Мистеру Пигготту.

Мэтью перестал жевать. Его челюсти замерли. В глазах блеснул хищный, профессиональный интерес наемника.

— Выкурить его из теплой норы и привезти к вам?

— Нет. Поговорить по душам в домашней обстановке, — я обворожительно, по-детски улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли тепла — только арктический холод. — И мне нужно, чтобы ты с несколькими самыми тихими, профессиональными и надежными людьми составил мне компанию в этой вечерней прогулке.

— Охрана внутри дома?

— Охрана снаружи, — мягко поправил я. — Вы просто прогуляетесь со мной до его особняка. Постоите на стреме. Жестко проконтролируете внешний периметр, чтобы ни одна мышь не пискнула, ни один соседский пес не залаял, поднимая тревогу, и уж тем более — чтобы внезапно не нагрянул случайный патруль констеблей. Внутрь я пойду один.

Мэтью тяжело сглотнул непрожеванный кусок, внимательно, с напряжением вглядываясь в мое безмятежное лицо. Бывший бандит, годами ходивший по краю, обладал отличной, звериной интуицией. Он прекрасно уяснил, что я сделал с теми двумя бессмертными вампирами в Эдмонтоне, и сейчас он почти физически почуял ту темную, ледяную, удушливую ауру смерти, которая исходила от меня при одном лишь упоминании фамилии Пигготта.

— Босс, — крайне осторожно, подбирая слова, начал шотландец. — Разговор по душам с предателем — это, конечно, дело хорошее и нужное для дисциплины. Но Пигготт — птица хоть и вороватая, но известная в деловых кругах. Если он... внезапно исчезнет или выпадет из окна, полиция начнет рыть землю. Мне захватить с собой мешки и известь?

Я невольно, искренне рассмеялся, откинув голову на спинку кресла. Все-таки маниакальная практичность Мэтью меня иногда восхищала. С ним можно было строить империю.

— Оставь известь для ремонта подвала в поместье, Мэтью. Никакой лишней суеты и абсолютно никаких следов насилия. Поверь мне: иногда обширные инфаркты и фатальные сердечные приступы случаются в самом неожиданном, цветущем возрасте. Особенно, если человек ведет глубоко нездоровый образ жизни, имеет дурные наклонности и перед сном... очень, очень много нервничает.

Я наклонился над столом, опираясь на локти, и посмотрел ему прямо в глаза, стирая с лица остатки улыбки.

— Мне нужно, чтобы ты лично, без привлечения людей Маршала, аккуратно проверил его дом перед нашим посещением. Составь мне карту. Расписание слуг, привычки хозяина, пути отхода. Я хочу, чтобы мой поход в гости был тихим, мирным и абсолютно незаметным для окружающих. Справишься?

— Обижаете, мистер Хоулетт, — Мэтью криво, с облегчением ухмыльнулся, поняв, что таскать тяжести ему не придется. — Я, конечно, не детектив Барнс, но с таким тривиальным делом справлюсь с закрытыми глазами. Сделаем в лучшем виде. Ни одна живая душа в округе не узнает, что маленький добрый лорд заходил пожелать одному джентельмену спокойной ночи.

— Вот и отлично, — я удовлетворенно кивнул и снова взялся за остывший, горький кофе. — Свободен, Маккензи. Готовь своих людей к ночной смене.

Когда тяжелая дубовая дверь за ним плотно закрылась, я поставил чашку на блюдце и посмотрел на свои руки. Костяшки еле заметно, пульсирующе зудели под кожей. Зверь внутри меня в предвкушении ворочался, скручиваясь в тугую пружину, ожидая той ночи, когда первобытное правосудие свершится.