Часть 10 (1/2)

Селина не церемонилась. Она точно знала, в каком месте нужно надавить на раму, чтобы старый замок поддался без лишнего шума. Один короткий толчок, знакомый щелчок – и она бесшумно скользнула внутрь, приземлившись на пол с мягкостью, которая была ей так несвойственна в человеческом обличье.

В кармане куртки лежали ключи, которые Хлоя сама отдала ей «на всякий случай».

Но сейчас девушке было слишком лень спускаться к подъезду, возиться с домофоном и ждать медленный, лязгающий лифт.

Подняться по карнизу и зайти через окно было быстрее, привычнее и, что важнее, безопаснее. Здесь, на высоте, её никто не видел.

Квартира встретила её оглушительной тишиной.

Хлоя уехала , оставив Селине право присматривать за домом, и сейчас это пустующее пространство казалось самым надежным убежищем в мире.

Здесь всё было пропитано светом, даже в глубоких тенях.

В воздухе стоял тот самый запах, который Селина называла про себя «молочным спокойствием» – смесь чистого постельного белья, свежего хлопка и едва уловимого аромата ванильного крема для рук.

Это был запах нормальной, простой жизни, в которой самой большой проблемой был не вовремя закончившийся кофе, а не чудища, преследующие тебя по пятам. так еще и соблазняющие тебя

Селина стянула тяжелые ботинки, чувствуя, как ступни наконец касаются мягкого ворса ковра. Она прошла на кухню, не включая свет. Здесь не было мускусного запаха хищников, не пахло кровью или горьким отчаяньем.

Она знала, что Пьеро, скорее всего, всё еще стоит где-то там, внизу, в тенях деревьев, охраняя её сон своей удушающей заботой. Она знала, что Арлекин может рыскать по соседним крышам, захлебываясь в своих эмоциях... Она слишком хорошо их знала.

Но сюда они не войдут.

Это была территория Хлои – её единственный якорь, её священная земля.

Селина прошла в спальню. Кровать была аккуратно заправлена, и от подушек пахло всё тем же спокойствием. Она не стала переодеваться, просто скинула удушающий свитер и забралась под одеяло, свернувшись калачиком.

Сегодня она будет спать здесь.

В тишине, в пустоте, вдали от тех, кто так отчаянно хотят сделать её «своей».

В этой пустой квартире, окутанная запахом молока и чистоты, Селина наконец позволила себе закрыть глаза, не боясь, что чья-то когтистая рука коснется её плеча в темноте.

По крайней мере, на одну ночь она была просто гостьей в чужом, мирном доме, а не зверем, загнанным в угол собственной природой.

Но сон не шел. Вместо него в звенящей пустоте квартиры Хлои решили исполнить свои арии удушающие мысли и едкий голос совести.

Селина перевернулась на другой бок, сбивая простыни в беспорядочный ком. Она пришла сюда за тишиной, но тишина оказалась слишком громкой.

В ней отчетливо слышался ритм сердца Пьеро и хриплое дыхание Арлекина.

Отрицать очевидное было глупо: её тянуло к ним. Эта тяга была не просто страхом или стокгольмским синдромом, она была чем-то первобытным, зашитым в её кости и сухожилия.

Они были её видом. Её стаей. Её отражением. Но вместо того, чтобы просто подавить эти мысли, вырвать их с корнем и бежать без оглядки, она совершила роковую ошибку.

Она начала отвечать.

Она позволяла себе замирать в руках Арлекина, чувствуя, как его тенакли собственнически оплетают её тело.

Она позволяла себе таять в руках Пьеро, подставляясь под его касания.

И это была проблема. Громадная, неразрешимая проблема, которая росла с каждой секундой.

Рядом с ними её хваленое критическое мышление, выкованное годами тренировок в семье охотников, просто рассыпалось в прах.

Стоило одному из них оказаться в радиусе её досягаемости, как все границы стирались. Мозг отключался, оставляя место только странным инстинктам и эмоциям.

Она «плавилась». В буквальном смысле теряла форму, превращаясь из гордой и независимой <s>лисы</s> девушки в податливое существо, которое жадно впитывало их внимание, их запах, их силу.

Она презирала их методы, их образ жизни и их кровавые «ужины», но её тело, её зверь, пел в унисон с их присутствием.

Когда Арлекин прижимал её к себе, когда Пьеро смотрел на неё с этой своей невыносимой преданностью, она чувствовала себя... на своем месте.

И это пугало её больше всего.

Ей казалось, что она ведет двойную игру: днем пытается быть «нормальной» Селиной, подругой Хлои, простой бариста, а ночью превращается в наркоманку, которой жизненно необходим этот ядовитый коктейль из их обожания и одержимости.

Все хотят быть желанными.

Она вспомнила, как её рука сама собой потянулась к волосам Арлекина там, на крыше. Как она просила его «выбрать себя» мазнув губами по его щеке.

Она ведь действительно этого хотела. Она хотела, чтобы они жили.

Как прижалась к шее Пьеро вдыхая его притягательный аромат…

Она начала заботиться о монстрах, от которых должна была бежать.

Граница между «я» и «они» истончилась до предела. Селина понимала: если так пойдет и дальше, квартира Хлои перестанет пахнуть спокойствием.

Она начнет пахнуть ею – хищницей, которая окончательно сдалась на милость своей природы. И самое страшное было не в том, что они могут её поглотить. Самое страшное было в том, что она сама может захотеть стать частью этого банкета.

Тьма в комнате казалась теперь живой, пульсирующей в такт её тревоге.

Селина зажмурилась, пытаясь вызвать в памяти лицо Хлои, но перед глазами стоял лишь изучающий, неживой оскал Шута и слова Била о том, что она – часть стола.

Она была не просто частью стола. Она уже начала привыкать к вкусу этой жизни. И этот вкус, вопреки всем её моральным установкам, был чертовски сладким.

***

Селина рухнула на спину, и едва её затылок коснулся подушки, комната растворилась, уступая место душному, порочному мареву фантомных ощущений.

Она прикрыла глаза, и тут же почувствовала их – своих чудовищ. Это не были просто воспоминания, это были галлюцинации, впечатанные в саму её нервную систему.

Под футболкой, там, где недавно были тентакли Арлекина, кожа начала нестерпимо зудеть и гореть.

Она отчетливо ощущала, как скользкие жгуты медленно поднимаются от её бедер к талии, бесцеремонно забираясь под одежду. Они не просто исследовали – они владели.

И она была не против.

Тяжелая пульсация чужой плоти отзывалась в её животе тягучим, горячим спазмом.

А там, на лице, всё еще тлел след от касаний Пьеро. Но теперь фантомная ласка пошла дальше. Ей казалось, что его губы – влажные, дрожащие от обожания – прижимаются к её ключицам, к нежной коже за ухом.

И тут же, словно балансируя эту агрессию и поклонение, явился Шут.

Его фантомное присутствие было иным: нежным, но всепроникающим. Она почувствовала, как её обнимают. Это были объятия, мягкие, но невероятно крепкие, словно её заключили в кокон из бархата и насмешки.

Его руки, тонкие и сильные, обхватили её, прижимая к себе, но не для того, чтобы причинить боль, а чтобы удержать.

Она чувствовала его дыхание у себя на макушке, и этот фантомный жест был самым опасным из всех: он давал ей ощущение безопасности в самом эпицентре хаоса.

Эта смесь грубого захвата Арлекина, жертвенного поклонения Пьеро и удушающей нежности Шута создавала внутри неё невыносимый резонанс.

Ей хотелось сбросить стресс.

Всего лишь желание плоти, ничего такого.

Селина выгнулась на простынях, её пальцы судорожно впились в собственное горло, оставляя красные следы.

Она ненавидела себя за этот отклик, но её тело, перерожденное цирком, жаждало этого насилия, этой извращенной нежности.

И вдруг, как вспышка чистого, теплого света – Хлоя.

Селина вспомнила её руки. Маленькие, теплые, пахнущие чем-то ванильным и домашним. Она вспомнила, как сидела между колен подруги, и та медленно заплетала ей косички, перебирая пряди так нежно, словно Селина была сделана из тончайшего фарфора.

– Какие они мягкие… – Шептала Хлоя, и это было единственное касание, которое не требовало ничего взамен.

Контраст был чудовищным. Чистота Хлои столкнулась с той грязной, животной страстью, которую пробудили в ней Арлекин и Пьеро.

Селину затрясло.

– Перестань… – Но кому именно это адресовано?

Мелкая, лихорадочная дрожь прошла от затылка до кончиков пальцев ног. Она чувствовала, как воспоминание о руках Хлои в её волосах смешивается с фантомным давлением жгутов на её горле, и мягких, собственнических рук Шута на ее теле.

Её рука сама собой скользнула вниз, по животу, сминая ткань, пытаясь то ли прогнать эти ощущения, то ли довести их до логического завершения.

Просто реакция плоти на стресс, ничего более…

Она кусала губы, чтобы не застонать, потому что этот стон принадлежал бы им – её мучителям. Ее искусителям.

Её тело вибрировало, раздираемое между желанием вернуться в солнечный свет к Хлое и потребностью захлебнуться в этой темной, липкой ласке монстров.

В этом пограничном состоянии Селина уже не понимала, где заканчивается боль и начинается наслаждение, и эта неопределенность была самым сладким и самым страшным из её превращений.

Но самое главное, что она не знала, чего хочет больше: прекратить это или довести до конца.

***

Тень подворотни казалась густой, почти осязаемой, как деготь. Она вжималась в холодную каменную кладку, чувствуя, как внутри, где-то под ребрами, разгорается костер.

Это не было гневом – это была едкая, черная ненависть, от которой немеют кончики пальцев. Там, на залитом тусклым светом пятачке переулка, Пьеро снова стоял на коленях. Его красная рубашка казалась болезненным пятном в этой грязи.

Она хотела вновь вмешаться, хотела уничтожить мучителя ее милого чудища, но пальцы Арлекина сомкнулись на ее запястье удерживая на месте.

Его хватка не была грубой, скорее – до ужаса уверенной.

– Почему это происходит снова? – Прошептала она, и её голос надломился. Взгляд, обычно ясный, потемнел, превращаясь в два яростных омута.

Арлекин склонил голову набок, и его вечная ухмылка стала еще шире, обнажая зубы.

В его глазах не было сочувствия, лишь холодное торжество.

– Потому что он идиот, – Арлекин кивнул в сторону рассыпающихся бюллетеней, которые мужчина грубо вырвал из чужих когтей. Белые листы кружились в грязном воздухе, словно раненые птицы. – Идиот, который не учится на собственных ошибках.

– Пусти! – Её голос был скорее рычанием, чем просьбой. Она дернула руку, чувствуя, как жесткая ткань костюма Арлекина впивается в кожу. – Чудовище под кроватью!

Желание броситься к Пьеро, защитить его, было почти невыносимым.

Но Арлекин лишь притянул ее к себе, заключая в плотное кольцо своих рук. Его тело стало стеной, не пускающей ни вперед, ни назад. Прямо как тогда.

Она медленно сглотнула, вспоминая ночь.

Он был сильным, это правда. Его пальцы, которые сейчас удерживали её, могли бы легко сломать кости по желанию.

Но он не вмешивался, и не давал ей.

– Он ведь сильный, Meu amor. – Его голос звучал низко, с той самой ехидной нежностью, которая всегда её выводила из себя. – Если б он хотел, он бы переломал чужой хребет двумя пальцами. Но он этого не сделает. Он предпочитает страдать, как мученик. А ты? Ты будешь страдать вместе с ним?

– Я убью их! Пусти меня! – Её шепот был больше похож на рык хищника, пойманного в ловушку. Она отчаянно впивалась когтями в его тело, цепляясь за плотную ткань костюма, под которой перекатывалась жесткая, упругая мускулатура.

Её когти скребли по его спине, пытаясь сквозь ткань и ремни добраться до плоти, разорвать её.

Но Арлекин не дрогнул. Напротив, он лишь плотнее прижал её к себе, заставляя почувствовать каждое движение своего тела.

– Героически, мрачненько, но глупо. – Он лишь слегка наклонил голову. Его глаза были двумя темными прорезями в маске, в глубине которых мерцало извращенное, насмешливое любопытство.

Прежде чем она успела набрать воздуха для нового протеста, он наклонился. Его зеленый язык, неожиданно длинный и гибкий, скользнул по её щеке. Это было похоже на прикосновение ледяной змеи – влажное, дразнящее и пугающе уверенное. Он не просто лизнул её, он оставил на коже метку, медленно ведя от скулы к самому уголку губ.

Селина почувствовала, как судорожный вдох застревает в легких, а затем с мучительной дрожью выходит наружу. Мгновенно всё её нутро сжалось в тугой, горячий узел. Снова.

Ярость никуда не исчезла, но теперь она смешалась с предательским, тягучим жаром, разливающимся по низу живота. Парализующий шок сковал её конечности, превращая борьбу в невольное, слишком интимное объятие.

– Мне нравится, – Его голос стал на тон ниже, он почти мурлыкал, вдыхая запах её дивного возбуждения и гнева. Арлекин чуть подался вперед, заставляя её бедрами почувствовать свою реакцию на все её действия. – Но всё же Шут был прав. Ты еще не готова выходить в мир после превращения. В тебе слишком много спеси, дорогая.

Её глаза сверкнули обжигающей злостью, но жгучий стыд за то, как легко он сбил ее ярость, заставил кровь прилить к лицу.

Румянец предательски расцвел на её щеках, выдавая всё то, что она пыталась похоронить под слоями плоти.

– Не буквально, придурок! – Прошипела она, пытаясь вернуть себе голос. Она изо всех сил старалась игнорировать то, как его близость заставляет её сердце биться в сумасшедшем, рваном ритме, и как сильно ей хочется, чтобы он повторил этот унизительный, сводящий с ума жест. – Убери от меня свой язык, пока я его не откусила!

Арлекин лишь хмыкнул, чувствуя, как она дрожит в его руках. Он знал, что она не откусит. По крайней мере, не сейчас. Сейчас она была слишком занята попытками не признаться самой себе, как сильно ей нравится этот момент.

Она хотела оттолкнуть его, ударить в эту наглую маску, но руки словно налились свинцом, отказываясь повиноваться разуму.

Внутри неё рос и ширился комок из противоречий, узел, который затягивался с каждым его вдохом. Селина ненавидела это состояние – эту постыдную податливость собственного тела.

Они оба! Как они смеют вызывать в ней эти чувства?

И Пьеро, с его тихой любовью, и Арлекин, стоящий сейчас слишком близко, так что она чувствовала жар, исходящий от его кожи – они оба вызывали у неё это странное, тошнотворное и одновременно манящее чувство.

Это не было просто страхом или привязанностью.

Это было пугающее ощущение полной потери контроля, когда ты уже не принадлежишь себе, а становишься частью чужого, тёмного сценария.

Один давил на неё своей тихой, изматывающей любовью и тяжелой, как гранит, заботой.

Пьеро окутывал её своей слабостью, которая на деле была прочнее стальных цепей, заставляя Селину чувствовать себя обязанной за само своё существование, за каждый вдох.

Другой – препарировал её душу с тем же холодным, почти хирургическим любопытством, с каким копался в её ранах. Его близость заставляла кровь закипать от ярости и чего-то еще – тягучего, запретного, чему она боялась дать название даже в собственных мыслях.

Его взгляд скользил по её губам, задерживаясь на шее, замечая алые отметины прошлой ночи, и Селина чувствовала это почти физически, словно по её коже проводили острием ножа.

Оба они смотрели на неё не как на человека.

Она была для них редким трофеем, диковинным зверем, которого нужно было либо запереть в золотой клетке защищенности, либо окончательно присвоить, сломав волю.

И хуже всего было то, что её собственное тело предавало её в этой игре.

Живот сводило от сладкой судороги, а сердце билось в сумасшедшем ритме, откликаясь на его властную близость.

Она чувствовала, как её дыхание становится тяжелым, подстраиваясь под его темп, и как пальцы Арлекина, всё еще сжимающие её подбородок, вызывают не только желание вырваться, но и невольный, глубокий трепет.

Но он уже увидел её слабость. Этот проблеск растерянности и жара в её глазах был для него ценнее любого сокровища. Арлекин чуть склонился к её уху, едва касаясь его губами, и она почувствовала, как по позвоночнику прошла волна электрического разряда.

– И зачем тебе этот страдающий идиот, когда твоё сердце трепещет от меня? – Он медленно облизал губы, не сводя с неё торжествующего взгляда.

Улыбка Арлекина была хищной, предвкушающей. Он чувствовал, как девушка начала вырываться активнее, как её мышцы напряглись под его хваткой, но это лишь подстегивало его интерес. Для него её сопротивление было лишь частью танца, подтверждением того, что он задел нужную струну.

– Я буду кричать! – Она смотрела на него выжидающе, почти с вызовом.

В голове пульсировала лишь одна мысль, ставшая спасительной соломинкой: она должна остановить этот удушающий, липкий диалог любой ценой. Ей нужно было разрушить это пространство между ними, позвать того, кто станет её щитом.

И хоть бы он стал этим щитом, а не последним гвоздем в крышку ее гроба.

Арлекин посмотрел на неё с издевательской ухмылкой, медленно склонив голову набок. Ему нравилось доводить её до этой точки – до хрипа в горле, до искр в глазах, до чистого, незамутненного отчаяния. Это была его стихия.

Но стоило ей только разомкнуть губы, чтобы выкрикнуть имя того, из-за кого всё это безумие началось:

– Пьер-ммм!..

Она не успела закончить. Чужие пальцы, пахнущие дорогим парфюмом и чем-то острым, бесцеремонно скользнули ей в рот. Он грубо придавил её язык, обрывая крик на самом взлете, превращая его в невнятное мычание.

Селина замерла, её глаза расширились от шока и осознания что он только что сделал.

Как он посмел?!

В следующее мгновение инстинкт зверя окончательно сокрушил хрупкие стены евсего человеческого.

Она не стала вырываться, она напала с первобытной, ослепляющей яростью.

С утробным рычанием Селина с силой вонзила зубы в его ладонь, прокусывая кожу до самой плоти.

Она чувствовала, как податливо рвется его кожа, как на языке расплывается густой, горячий и металлический вкус его крови.

Этот соленый вкус одурманивал, он выжигал остатки рассудка, превращая её панику в чистое, неконтролируемое вожделение к разрушению.

Арлекин даже не поморщился. Напротив, его тело отозвалось на эту вспышку ярости резким, почти мучительным импульсом возбуждения. Его брови лишь слегка приподнялись, а глаза сузились, превращаясь в две щелки, в которых горел опасный, лихорадочный азарт.

Он чувствовал, как её острые зубы терзают его руку, и это причиняло ему почти невыносимое, порочное наслаждение.

Он ждал этого. Он выманивал этого монстра из её глубин, он буквально провоцировал её на этот укус. Сейчас, видя её оскал и чувствуя, как она жадно глотает его кровь, он ощущал к ней такую острую, грязную тягу, от которой сводило мышцы.

Ему хотелось, чтобы она впилась еще сильнее, чтобы она оставила на нем свои метки.

Он смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде читалось торжество: он сорвал с неё маску, он заставил её быть такой же испорченной, как он сам.

Но он не учел одного

Тень, упавшая на них, была тяжелой, как могильная плита. Воздух в комнате словно мгновенно выкачали, оставив лишь ледяной холод.

– Довольно.

Голос Пьеро не был громким, но от него задрожали стекла в тяжелых рамах – низкая, вибрирующая волна прошла по переулку, заставляя само пространство сжаться.

Прежде чем Арлекин успел среагировать или отпустить свою очередную ядовитую шутку, огромная рука мертвой хваткой вцепилась ему в плечо.

С глухим, утробным рыком Пьеро буквально сорвал его с места, отдирая от Селины.

Это не было попыткой разнять их – это была вспышка первобытной, сокрушительной силы. Желание защитить.

Он отшвырнул Арлекина в сторону с такой мощью, что тот, пролетев несколько метров, с грохотом врезался в мусорные баки. Тяжелый металл жалобно лязгнул и посмялся под весом его тела.

Пока Селина шокировано смотрела на это, человек по ту сторону улицы – тот самый громила, что отыгрывался на Пьеро медленно вставал с грязного асфальта, потирая ушибленный бок.

Стало ясно: Пьеро действительно оттолкнул его лишь для того, чтобы добраться до Арлекина. Не ради самозащиты, не ради мести. Тот человек был для него лишь досадной помехой на пути к ней.

Пьеро даже не взглянул на человека или на Арлекина. Его движения, обычно медленные и величественные, теперь были стремительными.

– Моя любовь! – Его голос дрогнул, в нём прорвалась такая глубина отчаяния и нежности, что Селине стало больно дышать.

Он оказался рядом с ней в одно мгновение. Его огромные ладони, способные дробить камни и гнуть сталь, теперь с невероятной, почти благоговейной осторожностью обхватили её лицо.

Он полностью игнорировал Арлекина, который в тени баков уже поднимался на ноги, издевательски отряхивая свой пестрый костюм и хрипло посмеиваясь.

Пьеро видел только её – шокированную, застывшую, с остатками чужой крови на губах и безумным, звериным блеском в глазах. Его пальцы едва касались её кожи, словно он боялся, что она рассыплется от его силы.

Но страх в душе Селины быстро сменился обжигающей, колючей яростью. Она только что увидела правду, которую он так тщательно скрывал под маской. Она увидела его настоящую силу – ту, что он прятал, позволяя всякому отребью плевать себе в лицо.

– Какого хрена... – выдохнула она, и её голос сорвался на шипение. Она резко сбросила его руки со своего лица. – Какого хрена ты Арлекина швыряешь как тряпичную куклу, а сраному человеку позволяешь себя бить?!

Она резко вытерла тыльной стороной ладони чужую кровь со своих губ – вкус Арлекина был едким, как медь и полынь.

Она сделала решительный шаг к Пьеро. Её руки, всё еще подрагивающие от избытка адреналина, нежно, но крепко обхватили его тяжелую, неподвижную челюсть.

На его щеке, красовался ярко-красный, распухающий след от оплеухи. Какое-то жалкое, ничтожное, животное – посмело поднять на него руку.

И Пьеро... он просто позволил этому случиться. Снова! Эта несправедливость, эта необъяснимая покорность того, кто по природе своей был способен сворачивать горы, вызвала в Селине почти физическую боль, переходящую в глухую ярость.

– Ты... ты не имеешь права быть таким. – Прошептала она, и её зрачки сузились, превращаясь в тонкие вертикальные щели, за которыми мерцала первобытная тьма.

Она бросила мимолетный взгляд назад, в темноту переулка, надеясь увидеть там того труса, но его уже не было. Ушел. Досадно.

В этот момент в ней окончательно проснулось нечто вязкое, древнее. То самое желание, которое она чувствовала в лесу, когда жизнь вытекала из неё вместе с кровью. Это был инстинкт… нет, желание утешить.

Селина подалась вперед, почти лишая Пьеро пространства для вдоха, вжимаясь в него всем телом.

Её хвост, вырвавшийся на свободу от животной злобы, нервно хлестнул по воздуху и, словно живой жгут, обвился вокруг бедра Пьеро, притягивая его к себе ещё плотнее, лишая возможности отстраниться.

Она поднялась на цыпочки, её дыхание обжигало его кожу, и прежде, чем он успел хотя бы моргнуть, её теплый, чуть шершавый язык коснулся воспаленной, избитой кожи на его щеке.

Для хищников это обыденность – зализывать раны тех, кто им дорог. Это клеймо, это исцеление, это признание власти и <s>любви</s> одновременно.

Она методично, с какой-то пугающей, почти звериной нежностью «зализывала» это красное пятно, словно пытаясь смыть само воспоминание об ударе, стереть чужой след своим собственным.

В этом жесте было всё: и её дикая, необузданная природа, и та самая «любовь-обуза», от которой она только что так отчаянно отрекалась, сгорая в руках Арлекина.

Пьеро замер. Его дыхание остановилось, застряв в груди сладким, болезненным спазмом. Он чувствовал влажное тепло её языка, ласкающее его избитую плоть.

Чувствовал, каждую частичку ее теплого тела прижимавшегося к нему. Чувствовал, как её ладони сжимают его лицо, требуя не просто внимания, а полного, безоговорочного признания его уязвимости перед ней.

«Да...» – билось в его сознании. – «Уничтожь меня этой нежностью. Растопчи мою гордость своей заботой. Пей мою слабость, как нектар, я отдам тебе всё, что осталось от моей души».

Он буквально плавился под её руками. Боль от удара сменилась невыносимым, обжигающим наслаждением.