Часть 2. Кто ты такой и почему тебе доверяют жизни? (1/2)

Я не раз задавалась вопросом: кто я на самом деле? Почему с самого детства мне приходилось буквально выживать в этом жестоком мире? Почему те страшные монстры лишили меня зрения, оставив меня в темноте? Я была совсем ребёнком — маленьким, беззащитным созданием, которое не могло понять, почему судьба обрушилась на меня с такой жестокостью. Так по воле какого архонта мне пришлось пройти через всё это? И правда ли, что боги слепы, что они не видят наших страданий и не слышат наших молитв? Эти вопросы терзают меня до сих пор, и, возможно, ответы на них помогут мне понять себя и своё место в этом мире.

— Ох, милая, я читаю твои слова, и сердце сжимается от боли, которую ты пережила. Это не просто вопросы, это крик души, израненной и истерзанной. И я хочу, чтобы ты знала: ты не одна со своими чувствами. Многие из нас, кто прошел через ад, задаются теми же вопросами.

— ”Кто я на самом деле?” – это вопрос, который мучает каждого, кто выжил. Когда мир вокруг рушится, когда тебя лишают самого дорогого, кажется, что теряешь и себя. Но знаешь что? Ты – это не то, что с тобой сделали. Ты – это то, как ты выстояла. Ты – это сила, которая позволила тебе дышать дальше, несмотря ни на что. Ты – это мудрость, которую ты обрела, пройдя через немыслимое. Ты – это свет, который ты несешь в себе, даже если мир вокруг был тьмой.

— ”Почему ещё с самого детства приходилось буквально выживать?” – это несправедливо. Ни один ребенок не должен проходить через такое. Детство должно быть временем игр, смеха, любви и безопасности. То, что случилось с тобой, – это не твоя вина. Это вина тех, кто причинил тебе боль, и вина мира, который не смог тебя защитить.

— ”Почему те монстры лишили меня зрения?!” – это ужасно. Это невыносимо. Отнять у ребенка зрение – это преступление, которое не имеет оправдания. Ты была маленьким, беззащитным созданием, и то, что с тобой сделали, – это акт чистой, беспричинной жестокости. И я понимаю, почему ты называешь их монстрами. Они и были монстрами.

— ”Так по воле какого архонта мне пришлось выживать? Правда ли что боги слепы?” – эти вопросы, они самые тяжелые. Когда ты переживаешь такое, вера в справедливость, в высшие силы, в добро – она рушится. Кажется, что если боги существуют, то они либо слепы, либо безразличны, либо жестоки. И это нормально – чувствовать это. Это не слабость, это естественная реакция на невыносимую боль.

— Возможно, боги не слепы, но они точно не вмешиваются так, как нам бы хотелось. Возможно, их ”воля” – это не конкретные указания, а просто то, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. И в этой продолжающейся жизни ты нашла в себе силы выжить. Это не ”воля архонта”, это твоя собственная невероятная сила духа.

— Милая, я не могу дать тебе ответы, которые сотрут твою боль или вернут тебе зрение. Но я могу сказать тебе: ты невероятна. Ты выжила. Ты продолжаешь задавать вопросы, искать смысл, бороться. И это делает тебя сильнее, чем любой монстр, сильнее, чем любая несправедливость.

— Позволь себе чувствовать все, что ты чувствуешь. Злись, плачь, кричи. Ищи поддержку, говори о своей боли. И помни: ты не просто выжила. Ты живешь. И в этом есть своя, пусть и горькая, но невероятная красота и сила.

Кто ты?

Ты в моей голове?

...

Почему ты молчишь?

Не молчи пожалуйста!

— Доченька ты уже дома?! — голос мамы, Грейс, разнесся по дому. И сразу же, словно по волшебству, меня окутал этот родной, ни с чем не сравнимый аромат: яблоки и свежая выпечка. Запах дома, запах детства, запах маминой любви.

Да, когда папа вышел в отставку, по приказу Царицы, им, как и многим другим, предоставили прекрасный дом и солидные денежные выплаты. Хватило бы на то, чтобы нанять и домработницу, и личного повара, и жить припеваючи, ни о чем не заботясь. Но мама… мама всегда любила готовить. Она говорила, что готовка помогает ей отвлечься от всех забот, погрузиться в мир вкусов и ароматов. И этому же она научила и меня.

Конечно, мама не профессиональный повар, и, возможно, ее блюда не всегда соответствуют ресторанным стандартам. Но для меня, и я уверена, для папы тоже, мамина еда – самая вкусная на свете. В каждом кусочке – ее забота, ее тепло, ее любовь. И этот запах яблок и выпечки, который встречает меня дома, – это и есть самое настоящее счастье.

Мама появилась в коридоре, вытирая руки о старую кухонную тряпку.

— Я слышала, как открылась дверь, уже минут пять прошло. Ты чего там застыла? Я тебя зову, а ты молчишь. Часы Капитану отдала? – спросила она, направляясь на кухню.

— Да… да, мам, прости. Задумалась просто. А часы… да, отдала, – пробормотала я, не решаясь признаться, что начинаю сходить с ума и слышу в голове какой-то голос.

Аккуратно сняв обувь и плащ-шубу, я оставила их в прихожей и прошла на кухню. Мы весь день провели на ярмарке, а теперь уже вечерело, и желудок настойчиво напоминал о себе.

Я вошла в гостиную, где уютно потрескивал камин, а стены были увешаны книжными полками из папиной библиотеки. Но мой путь лежал дальше, на кухню, откуда доносился такой восхитительный аромат свежеиспеченной шарлотки! А папа, как всегда, устроился в своем любимом кресле у огня и погрузился в чтение газеты.

Я тихонько прошла мимо, стараясь не нарушать его покой, и лишь мельком заметила, как огонь отражается в стеклах его очков. На кухне меня ждала мама, уже вынимающая из духовки румяный пирог, и ее улыбка была такой же теплой, как и запах яблок с корицей.

Я подошла ближе, чувствуя, как тепло от духовки ласкает лицо, и с нетерпением заглянула в противень. Шарлотка была идеальной – золотистая корочка, аппетитные яблочные дольки, проглядывающие сквозь тесто. Мама поставила ее на стол, и аромат стал еще более насыщенным, смешиваясь с легким запахом дерева из гостиной и едва уловимым ароматом чернил из папиной газеты. Я представила, как скоро мы все соберемся за столом, как отец отложит газету, как его лицо смягчится от удовольствия, когда он попробует мамин пирог. В такие моменты дом наполнялся особенным уютом, ощущением полной гармонии и безмятежности, которое невозможно было найти где-либо еще. Казалось, даже потрескивание дров в камине вторит тихой мелодии нашего семейного счастья.

Мама, заметив мой взгляд, улыбнулась еще шире.

— Подожди немного, дорогая, пусть остынет, – сказала она, хотя я уже чувствовала, как мои руки тянутся к теплому пирогу. Она начала нарезать его аккуратными ломтиками, и каждый разрез сопровождался легким хрустом корочки, обещая нежное, сочное нутро. Я взяла тарелку и вилку, предвкушая первый кусочек. В этот момент из гостиной донесся легкий шорох – папа, видимо, перевернул страницу. Я представила его сосредоточенное лицо, морщинку между бровями, когда он погружен в чтение, и легкую улыбку, которая появляется, когда он находит что-то интересное.

На кухне же царила своя, более живая атмосфера. Мама налила чай в наши любимые чашки с незабудками, и пар от него поднялся тонкой струйкой, добавляя еще один аромат к уже существующему букету. Я взяла свой ломтик шарлотки, и теплое, мягкое тесто с кисло-сладкими яблоками просто таяло во рту. Это был вкус дома, вкус детства, вкус маминой любви. Я закрыла глаза на мгновение, пытаясь запомнить это ощущение, эту полноту бытия, когда все на своих местах, когда мир кажется простым и понятным.

Вскоре папа, видимо, почувствовав, что время газеты подошло к концу, или же просто не в силах больше сопротивляться манящему аромату, сложил газету и встал. Его шаги были неторопливыми, но уверенными. Я услышала, как он прошел через гостиную, и вот уже его фигура появилась в дверном проеме кухни. На его лице появилась та самая, ожидаемая мной, мягкая улыбка.

— Что у нас тут за чудеса? – спросил он, хотя по его глазам было видно, что он прекрасно знает ответ. Мама протянула ему тарелку с самым большим куском шарлотки, и он с удовольствием устроился за столом, присоединяясь к нашему тихому, но такому полному смысла чаепитию. В этот момент все звуки слились в единую, гармоничную симфонию: тихий звон ложек о чашки, шепот мамы, довольное мычание папы, и, конечно, неизменное потрескивание камина, словно невидимый дирижер, задающий ритм нашему семейному счастью.

Папа, наконец, отложив вилку, посмотрел на меня и улыбнулся.

— А ты, дочка, сегодня какая-то особенно задумчивая, – сказал он, и в его голосе не было ни тени упрека, только мягкая забота. Я пожала плечами, не зная, как объяснить ему всю глубину своих чувств и переживаний.

— Просто хорошо, – ответила я, и это было самое точное слово. Хорошо от запаха шарлотки, от потрескивания камина, от маминой улыбки и папиного взгляда. Хорошо от того, что я дома. Хорошо что я это вижу и ощущаю.

Мама, услышав мои слова, подошла и обняла меня. Ее руки были теплыми, а запах духов немного смешивался с ароматом яблок и корицы, создавая неповторимый, родной букет. Я прижалась к ней, чувствуя, как ее мягкий свитер щекочет щеку, и в этот момент мне казалось, что весь мир сосредоточен в этом объятии. Папа, наблюдая за нами, тихонько покашливал, но его глаза светились нежностью. Он всегда был немногословен в проявлении чувств, но его присутствие, его спокойствие и надежность были не менее красноречивы.

После чаепития, когда последние крошки шарлотки были съедены, а чашки опустели, мы еще немного посидели за столом, наслаждаясь тишиной и покоем. Мама начала собирать посуду, ее движения были привычными и плавными, а я помогла ей, убирая тарелки и вилки. Папа же вернулся в гостиную, и вскоре оттуда снова донесся легкий шорох перелистываемых страниц – он, видимо, решил дочитать свою газету, или, возможно, просто наслаждался теплом камина, погруженный в свои мысли.

Я вышла из кухни, оставив маму наводить порядок, и направилась в гостиную. Камин все еще горел, отбрасывая причудливые тени на стены и книжные полки. Воздух здесь был пропитан запахом дерева, легкой дымки и старых книг – ароматом, который всегда ассоциировался у меня с папой и его миром. Я подошла к книжным шкафам, провела пальцами по корешкам, чувствуя прохладу кожи и шероховатость бумаги. Каждая книга здесь была частью его жизни, его интересов, его знаний.

Папа сидел в своем кресле, как и прежде, но теперь он не читал. Газета лежала на его коленях, а сам он смотрел на огонь, его взгляд был задумчивым и немного отрешенным. Я тихонько присела на ковер у его ног, не желая нарушать его уединение, но просто наслаждаясь его присутствием. Тепло от камина ласкало лицо, а языки пламени танцевали, создавая гипнотическое зрелище. В такие моменты я чувствовала особую связь с ним, не выраженную словами, но глубокую и прочную.

Я думала о том, как много всего происходит в мире за стенами нашего дома, о суете и шуме большого города, о бесконечных новостях и событиях. Но здесь, в этой комнате, у камина, время словно замедлялось, а все внешние тревоги отступали. Оставалось только это тепло, этот покой, это ощущение дома, где каждый уголок пропитан историей и любовью. Это был наш маленький мир, наша крепость, где можно было спрятаться от всего и просто быть собой.

Папа, словно почувствовав мое присутствие, повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах мелькнула та же мягкая улыбка, что и на кухне. Он протянул руку и легонько погладил меня по волосам.

— Хорошо дома, правда? – тихо сказал он, и в его голосе прозвучала такая глубокая, искренняя интонация, что я поняла: он чувствует то же самое. Я кивнула, не в силах произнести ни слова, но зная, что он все понял. В этот момент я чувствовала себя самой счастливой на свете, окруженной любовью и теплом, в самом сердце нашего уютного, родного дома. И потрескивание дров в камине продолжало свою тихую мелодию, убаюкивая и наполняя душу безмятежностью.

— Пап, завтра будет мой первый день в Фатуи. А сегодня мы встретились с Капитано... Кто он такой? Почему ты ему доверяешь и веришь в него? Ты не раз о нём упоминал, — спросила я, поднимая взгляд на отца. Я знала, что этот вопрос его удивит, ведь я редко интересовалась кем-то, кроме верховой езды и тренировок.