Changement — Перемены (1/2)

Они оба просыпаются до восхода солнца — с тяжелым осознанием того, что это должен быть обычный день, но теплым ощущением после ночных объятий.

На завтрак Уилл готовит кофе, тосты и яйца. Ганнибал знает, что кофе выдохшийся, хлеб черствый, а яйца — несвежие, но его это не волнует. Он пьет кофе из щербатой кружки Уилла, ест на пыльной кухне Уилла, с устремленными на него яркими глазами Уилла…

О, эти глаза.

После совместной ночи они выглядят отдохнувшими, и Уилл даже признает это, говоря, что уже давно не ощущал себя настолько расслабленным.

Он пожимает плечами и берет кружку Ганнибала, отставляя ее на стойку. Освободив его руки, Уилл прислоняется к его груди и усмехается.

— Полагаю, никакие таблетки и чай, что ты мог мне дать, не идут ни в какое сравнение со старым добрым физическим контактом.

Ганнибал принимает это как приглашение обвить вокруг Уилла руки, обнять его и прижать так, как не имел возможности сделать в прошлый раз, когда он был на этой кухне.

Он вновь пропускает пальцы сквозь волосы Уилла — такой счастливый от того, что в этот раз к нему прижимается улыбающееся лицо, вместо заплаканного.

Однако они не могут долго задерживаться. У Ганнибала назначены сеансы с пациентами, и он действительно не может сделать привычным их пропуск.

Уилл предлагает подвезти его, как будто есть другие варианты. Конечно же, Ганнибал соглашается.

— Но при одном условии, — говорит он, натягивая вчерашние брюки. Странно позволять Уиллу видеть, как он одевается, но еще более странно надевать несвежую одежду.

Натянув рубашку в красно-черную клетку, Уилл кидает на него вопросительный взгляд.

— Условие? Для меня, чтобы отвезти тебя на работу?

— Естественно, — парирует Ганнибал. Он заканчивает затягивать ремень, и подходит, чтобы застегнуть пуговицы рубашки Уилла — улучая момент, чтобы почувствовать подушечками пальцев его обнаженную грудь.

— И в чем же оно состоит? — спрашивает Уилл, с любопытством наблюдая за его руками.

— Ты возьмешь выходной, — отвечает Ганнибал, оставляя последнюю пуговицу расстегнутой, чего, как он знает, Уилл не делает. — Как только ты отвезешь меня в Балтимор — продолжай ехать. Найди себе горный ручей и отправляйся на рыбалку. Забудь о Джеке, об Эгалитаристе, о скрипаче, который преследовал тебя прошлой ночью.

— Джеку это не понравится, — поджимает губы Уилл.

— Мне кажется, Джеку вообще ничего не нравится.

— Верно, — Уилл обхватывает обеими руками ладонь Ганнибала. — Но я сделаю это. Будет приятно прочистить голову, — он делает паузу и проводит кончиками пальцев по костяшкам Ганнибала, от чего по венам того разливается тепло. — И, если хочешь, я могу взять Калипсо, раз ты будешь в офисе и…

Ганнибал прерывает Уилла, обхватывая свободной рукой его лицо.

— Мне нравится, когда она рядом, — говорит он. — Она успокаивает пациентов.

— Берешь с меня пример? — улыбается Уилл. — Мне это нравится, доктор Лектер. Собачья терапия — это хорошо. Больше мозгоправов должны быть такими, как ты.

Ганнибал отшатывается, дразнясь лишь наполовину.

— Мне не нравится, когда ты так меня называешь, — говорит он, неприязненно сдвинув брови. — Меня тревожит презрительный подтекст этого слова.

— О, — Уилл пожимает плечами. — Ты же знаешь, что мне не нравятся пси… другие психиатры.

Ганнибал вздыхает, но все равно целует его в щеку. Щетина Уилла щекочет его губы, и это чувственное и приятное ощущение.

Он отступает и вновь вздыхает, осознавая, что им пора двигаться, если они хотят прибыть в офис Ганнибала вовремя. Уиллу нужно упаковать свои рыболовные снасти, а Ганнибалу…

Ганнибалу нужно принять душ и переодеться в более чистую одежду, но, похоже, такой возможности не будет. Только сейчас он осознает запах, исходящий от рубашки, которую он носил все двадцать четыре часа. Ничего ужасного, но все же, она несвежая и ношеная.

Он морщится, и Уилл, кажется, сразу понимает его чувства.

— Прости, — говорит он, отводя взгляд в сторону, — я должен был дать тебе время упаковать что-нибудь, — он поднимает руку, чтобы коснуться воротника проблемной рубашки. — Если тебя это утешит, меня это не волнует.

— Все в порядке, — лжет Ганнибал. Его нос гораздо чувствительнее обоняния Уилла, и въевшийся запах не ускользает от него. Хотя частично это запах Уилла, появившийся вследствие того, что они цеплялись друг за друга всю ночь — так что все не так ужасно.

Но у него есть пациенты, а он никогда не носит одну и ту же одежду два дня подряд, даже если она действительно пахнет как сонный Уилл, как его пот, смешанный с запахом Ганнибала, напоминающий о том, как его обнаженная кожа изредка касалась…

От этого воспоминания его пробирает дрожь, склоняя его к мысли вновь зарыться в простыни на кровати Уилла. Но он не позволит себе стать жертвой таких жалких, романтических прихотей.

И у него есть пациенты!

— Может быть, ты можешь подбросить меня до моего дома, чтобы я мог переодеться в свежую одежду, — со вздохом предлагает он.

— Тогда ты опоздаешь, — напоминает Уилл, и замолкает.

На его лице мелькает любопытное выражение, голубые глаза загораются, словно лед под солнцем, и он отходит, чтобы закопаться в своем шкафу. Ганнибал, нахмурившись, наблюдает за ним. Конечно, у Уилла есть хорошие рубашки — Ганнибал позаботился об этом. Но Уилл значительно худее Ганнибала, и…

— О! — восклицает Уилл. — Это может подойти.

Он поворачивается, держа в руках зеленую фланелевую рубашку и зеленый же свитер — которые выглядят несколько великоватыми для Уилла.

— Ты хочешь, чтобы я надел это? — спрашивает Ганнибал, разглядывая одежду. Он никогда не видел Уилла в ней: благодаря своему пристальному вниманию и отличной памяти он помнит каждый наряд, который когда-либо носил этот мужчина. — На работу? — добавляет он, давая понять, что прозвучавшее презрение относится не к предложению Уилла, а к ситуации, к которой оно может привести.

— Они не слишком повседневные, — скривив губы, отвечает Уилл. — И, кроме того. Ты обожаешь заставлять меня наряжаться. Почему бы тебе не одеться попроще ради меня?

Эти слова согревают Ганнибала. Ухмылка, усмешка (он больше не может их отличить) появляется на его лице. Он передвигается так, чтобы стать напротив Уилла и скользнуть пальцами по его скулам.

— Ради тебя, Уилл? — мурлычет он, прослеживая пальцами линию роста волос, и тут же отступая, убрав руки за спину — олицетворение невинности.

Щеки Уилла розовеют — как раз так, как нравится Ганнибалу. Это делает Уилла таким нежным — словно лепестки на песке.

Ганнибал забирает у него одежду.

— Собирай свои рыболовные снасти, — говорит он, упуская этот момент. — Если ты не против, я воспользуюсь душем.

Сглотнув, Уилл кивает.

— Конечно.

Невозможно понять, расстроен он или просто взволнован — так же, как Ганнибал.

***

Шампунь Уилла — это разбавленное кастильское мыло. Однако оно недостаточно разбавлено, и обжигает чувствительную кожу головы Ганнибала. Заводское мыло ощущается на остальной коже не так агрессивно, и он почти думает, что стоило бы использовать его и для волос.

Кондиционера нет, и это объясняет секущиеся кончики волос Уилла. Ганнибал надеялся, что Уилл не настолько глуп, чтобы предполагать, что это исключительно женское средство ухода — но, видимо, ошибался.

Вытираясь чистым полотенцем — которое очень сильно пахнет естественным запахом Уилла — Ганнибал решает, что ему нужно будет собрать еще одну корзинку. В конце концов, он хочет, чтобы Уилл ухаживал за собой должным образом.

Он использует бритву и крем для бритья, поскольку, даже если он носит одежду Уилла, он не хочет перенимать весь его образ.

С удовлетворением он отмечает, что единственный лосьон после бритья Уилла тот, что дал ему Ганнибал — и сам использует его. Это единственное качественное средство в ванной (масла для ванны нигде не видно, и Ганнибалу интересно, использовал ли его Уилл).

Он надевает одежду Уилла — мягкую и почти не ношенную. Она пахнет так, словно долго лежала в шкафу Уилла, и Ганнибалу интересно, зачем она ему вообще.

***

Уилл сам отвечает на этот вопрос, так что Ганнибалу не приходится его озвучивать.

В течение всей поездки до Балтимора, Уилл продолжает украдкой поглядывать на Ганнибала. И каждый раз, когда он это делает, он слегка ухмыляется, а его щеки заливаются румянцем.

Когда они уже в городе, и Ганнибал наконец ловит этот взгляд, Уилл выглядит смущенным. Его улыбка становится шире, а глаза еще ярче, и он опускает взгляд на колени и поджимает губы, пока они ждут на светофоре.

— Возможно, я купил их с мыслью о тебе несколько недель назад, — признается он.

В груди Ганнибала разливается удовольствие. Ему не особенно нравится сама одежда, но ему нравится то, что Уилл наслаждается тем, как она на нем смотрится.

— Скажи мне, почему, — говорит он, теребя воротник рубашки, торчащий из горловины свитера движением, подобным одному из нервных тиков Уилла.

Загорается зеленый свет, и нога Уилла нажимает на педаль, в то время как сам он пытается подавить улыбку.

— В тот момент это был акт небольшой мести, — признает он, бросив на Ганнибала быстрый взгляд. — Это было когда ты заставил меня подобрать костюм. Я выбрал их назло, на самом деле не думая, что ты когда-нибудь их наденешь.

Тон его голоса и выражение его лица говорят, что он очень доволен тем, что Ганнибал все же надел их.

Как и Ганнибал.

Вскоре после этого они прибывают в его офис.

К счастью, там еще никого нет — не то чтобы это имело значение. В конце концов, вся изначальная предпосылка их отношений заключалась в публичности.

Но Ганнибал почти хочет сохранить этот секрет между ними. То, что реально между ними — это их, и только их. В конце концов, он всегда был скрытным, как и Уилл.

И, несмотря на то, что их никто не видит, несмотря на то, что Ганнибал действительно этого хочет, он не целует Уилла на прощание.

Вместо этого, он кладет Калипсо в ее дорожную сумку. Выходя из машины, он нежно улыбается Уиллу.

— Наслаждайся сегодня, Уилл, — говорит он, прислонившись к машине. — Я хочу, чтобы единственное, о чем ты сегодня будешь беспокоиться, было то, как поймать рыбу, которую мы завтра сможем подать Голу.

Наверное, это не то, что он должен был сказать, поскольку Уилл хмурится при упоминании Гола.

— Просто сосредоточься на рыбе, — исправляется Ганнибал.

Уилл кивает и хлопает по пассажирскому сиденью, предлагая одной из собак сзади занять место, которое освободил Ганнибал. Это делает Уинстон, и Ганнибал закрывает дверцу.

Ганнибал некоторое время смотрит, как Уилл уезжает — а затем спешит в кабинет, прежде чем придет первый пациент.

***

Он встречается с Франклином — впервые после оперы. Во время сеанса, мужчина делает несколько неловких замечаний относительно одежды Ганнибала и наличия Калипсо, но Лектер возвращает тему разговора к нему.

— Вы рассказывали мне о Тобиасе, — напоминает он.

— Верно, — Франклин нервно смотрит на Калипсо, хотя у зверька нет ни малейшей агрессии. Он сглатывает и говорит: — В последнее время он говорит странные вещи.

— Странные? — уточняет Ганнибал. — Например?

— Тревожные вещи, — отвечает Франклин. — Например… — он замолкает и качает головой. — Не знаю, хочу ли я говорить вам об этом.

Ганнибал обнаруживает, что ему все равно, но он обязан напомнить своему пациенту о том, что тот может рассказывать ему что угодно в пределах его же зоны комфорта.

Вздыхая, Франклин кивает, и встречается глазами с Ганнибалом — его взгляд лишь ненадолго сосредотачивается на фланелевом воротнике рубашки Уилла.

— На прошлой неделе, за несколько дней до того… до того, как я прочитал это в TattleCrime… Тобиас сказал, что хотел бы использовать кого-нибудь в качестве музыкального инструмента.

И Ганнибал тут же чувствует заинтересованность. Он наклоняется вперед.

— Настоящего инструмента, — уточняет Франклин. — Он сказал… он сказал, что хочет перерезать чье-нибудь горло и сыграть на голосовых связках, как на скрипке. А затем, спустя несколько дней… я увидел статью в TattleCrime.

— Это сбивает с толку, Франклин, — отвечает Ганнибал. Он помнит кошмар Уилла и то, как он бормотал и трясся из-за него. То, как Ганнибалу пришлось успокаивать его, напоминать ему, что он Уилл, а не кто-либо еще, уверять его, что причин для страха нет.

Тобиас и так ему не нравился. Теперь же Ганнибал ненавидит его за то, что тот занимает драгоценное место в голове Уилла.

Он решает, что любой, кто беспокоит его музу, должен быть презираем и наказан.