Будет тепло (2/2)

– О том, что мне стоит войти. Представлял твою морду, как она вытягивается. А потом... – Обито сощурился, – уходил.

– Да уж. Я бы удивился.

Оба замолчали. Теперь в лунном свете Какаши видел всё отчётливо и ясно. Взрослое, но молодое лицо в шрамах, опущенные уголки губ и смоляной чёрный взгляд. Он помнил, как ему мерещились эти глаза, чувствовал их затылком. Как пугался и оборачивался, собирая тело в боевую стойку, но не находил никого за спиной.

– Я знал, что могу остаться. Это было так близко, так рядом. Ради этого и приходил.

– Чтобы вернуться?

– Чтобы понять, что никогда не смогу. Понимаешь ли, – Обито задумался и посмотрел куда-то в сторону и в прошлое, – я больше не хотел сомневаться. Я не хотел, чтобы моя жизнь опять изменилась раз и навсегда. А так бы и было, стоило бы тебе меня увидеть. Я приходил окончательно уйти.

– А теперь? – Какаши сжал чужую ладонь в ответ, захватывая в кулак кусок простыни. Отчаянное движение, будто он хотел привязать Обито к реальности, доказать себе, что если простыня не пройдёт сквозь их руки, то всё это по-настоящему.

– И теперь. Ну…

– Ясно, спасибо, что зашёл. Рад был повидаться.

Обито вздёрнул брови и поджал губы в попытке не рассмеяться. Лицо совсем детское, или и впрямь на лбу у него появились те самые оранжевые очки. Какаши моргнул. Да, очки.

– Ты обиделся? – лунный свет словно завибрировал, теряя чёткие контуры – Обито смеялся. А потом он с любопытством стал осматривать свою сине-оранжевую форму. – Интересно, очень интересно!

Но стоило Какаши уточнить, что же в этом такого интересного,– что вообще может быть интересного в обиде, особенно если тебя обижает друг, а ты почему-то вдруг говоришь совсем детским от обиды голосом, – Обито просто продолжил.

– Как тебе хватало смелости привязываться? – он опять сощурил глаза.

– Не уверен, что для этого нужна смелость.

– Ты прав, – Обито кивнул головой, – для этого нужна истинная храбрость.

– Думаю, я научился у тебя, – в груди заскрипело, и Какаши положил на неё руку, морщась.

– Эй, – позвал Обито, отвлекая, – я всё равно считаю, что мы оба были трусами. Сначала ты, а потом я.

– Возможно, – в груди продолжало что-то происходить, то жгло, то кололо, и Какаши тяжело вздохнул.

– Хорошо, что каждый мог брать с другого пример. И знаешь, спасибо.

– Да не за что, – Какаши мутило. Вокруг всё будто пришло в движение, расплывчатые фигуры словно танцевали неровный хоровод.

– Эй, – Обито опять окликнул его и положил совсем детскую ладонь на большую старческую, и боль тут же отступила. – Спасибо, что выбрал меня. Но я не мог прийти один, – он сиял самой гордой улыбкой, и Какаши не мог не улыбнуться в ответ. Ему вдруг стало хорошо, а лунный свет превратился в солнечный и залил собой почти всё. Стен не видно, только окно и развевающиеся шторы, кровать, и Обито сидит на ней, пока не спрыгивает, и тянет за руку. Хоровод успокоился, растаял искрами, ударами щекотки в груди. Внутри чисто и правильно, ничего лишнего, только он сам с его прошлым, нежностью, увлечениями и верой в друзей. Какаши вдруг встаёт и ногам легко, а голове светло и ясно. Он снова смотрит на Обито, потом на открытые рамы. Из-за тюля появляется Рин, а следом сенсей. Они тоже улыбаются Какаши.

– Пойдём, Какаши, – звучит где-то в голове мальчишеский звонкий голос, – теперь пора. Молодец, что не торопился, – Обито хлопает по плечу.

– И при этом никогда не опаздывал, – кивает Рин.

– Мы приглядывали за тобой, – сенсей распахивает створки, и они исчезают под его руками.

Стен не существует, вокруг вечный правильный летний день. Какаши видит огни волшебных стран и знает, что там будет тепло. Он берёт Рин за руку, крепко держит ладонь Обито и кивает, обозначая, что готов идти.