Тридцать три (1/2)
Лука лежит на ковре, приминая безвольной тушкой бежевый ворс. Смотрит в потолок немигающим взглядом. На идеально ровной поверхности темнеют два неаккуратных пятна — следы жизнедеятельности соседей сверху, — и слегка облупилась краска.
Ещё одно непрошеное напоминание о том, что ему стукнуло тридцать три.
Сегодня всё об этом напоминает. После того, как с утра позвонил отец, отмечающий его рождение полным ходом и вряд ли первый день, он отключил телефон и закинул подальше. Не помогло. Всё равно напоминает.
Как будто только вчера они с Артуром ржали, словно обкуренные кони, планируя отметить две тройки уходом в отрыв. Мол, нелишне напомнить вселенной и самим себе заодно, что жизнь продолжается. Подумаешь, тридцать три. Илья Муромец вообще на печи лежал, зато потом — ого-го!
Он хорошо лежит сейчас, с этим не поспоришь. Хоть и не на печи. Недаром кот Яшка так любит спать на этом ковре, который они купили в те далёкие и прекрасные времена, когда трава была зеленее, а член Артура смотрел только в его сторону. Или, по крайней мере, Лука так думал. Доверять Артуру себе дороже.
Шевелиться не хочется. Вообще ничего не хочется.
Артур три месяца назад не выдержал чуть ли не ежедневных выяснений отношений, решил, что для него это слишком много, собрал своё рабочее барахло и отчалил в закат. Сказал, что на съёмную квартиру, но Лука позже узнал, что к Денису — одному из любовников-моделей. Кобелина!
У Луки же, с тех пор как расстался с автомехаником Сашей в начале года, ни с кем не складывалось. В смысле, больше, чем на одну ночь. Да и на одну случалось всё реже — никакого особого кайфа в этом он не находил. Так, заполнение пауз между настоящей жизнью.
Расстался, ага. Эвфемизм такой… Говоря откровенно, тот его как бы между делом отправил в отставку. И парня не в чем винить — Лука собственноручно такие взаимоотношения между ними выстроил. Прекрасно же, что у хорошего человека наконец кто-то появился.
Но от этого понимания не легче. Наоборот — он кажется себе фальшивкой без права на реальные отношения.
Уже к весне в семейной лодке возникли трещины. Или перестали маскироваться под «нормально» и «как у всех»? В Луке что-то надломилось. Ему стало неуютно в собственной жизни. Как результат, требовалось больше внимания от мужа. Он понимал, что порой ведёт себя, как капризный ребёнок, но хотел больше общаться. Ходить куда-нибудь вместе. Быть типичной парой с восьмилетним стажем. Разве это слишком много?
Только у Артура ничего не изменилось. Он по-прежнему хорошо проводил время где-то там — на съёмках и между съёмками, в толпе куда более молодых и симпатичных парней.
А ему вон тридцать три уже. Охренеть.
А может, проблема глубже? Может, изначально не следовало ввязываться в открытый брак? Сейчас казалось, что его жизнь сложилась бы куда счастливее, уйди он в тот момент, когда Артур огорошил предложением. Уверял, что изменять не хочет, но как-то так вокруг него всё… способствует. Лука любил мужа, не считал себя ревнивым и готов был рискнуть.
В итоге у него ничего нет: ни мужа, ни любовника, ни юности, ни музыки, ни желания шевелиться. Да и поздно шевелиться-то.
Работа — сущий бессмысленный день сурка. Словно переносишь камни с одной кучи на другую — и обратно. Кажется, что-то такое практиковалось в немецких лагерях… Он выгорел в деле своей жизни. А замена оказалась удручающей. Нет, работа в офисе в целом его устраивает — если отталкиваться от мысли, что это всё ради денег. Но не отпускает подозрение, что и в профессиональной сфере он себя предаёт.
Спортзал — та же история. По большому счёту, он ходит туда, чтобы оставаться в форме, достаточно привлекательной для других самцов. Им обычно ничего и не надо, кроме этой гладко-рельефной картинки. Они не любят толстых и женственных — так и пишут в своих анкетах. Поэтому он худой и мужественный. И он сам выбирает по тому же принципу, убеждая себя, что не ищет большего, чем пресловутая картинка.
Отвратительно. Засыпал в прекрасном королевстве вечной молодости, праздника и неисчерпаемых возможностей, а проснулся на бразильской свалке… Или где там самая большая свалка в мире? В Тихом океане вроде шатается туда-сюда пятно пластика? Вон там он и проснулся, да. Лицом вниз.
И ещё эти панические атаки…
Когда случилось впервые — пару месяцев назад — он был в неплохом настроении. Ехал по трассе в направлении Киева — были дела в тамошнем филиале. Погода изумительная. Ранний Depeche Mode в салоне. Об Артуре почти не думал. О том, что неудачник, который всё в жизни проебал, тоже.
И внезапно накатило. Как будто вот-вот, прямо сейчас… Что случится — чёрт его знает. Небо на голову рухнет? Фура вылетит на встречку? В «Пункт назначения» со всеми его брёвнами приедет? Сердце билось, будто обезумело. Он подумал было, что инфаркт его настиг на фоне резких жизненных перемен.
Хватило ума — или скорее, встроенного спасительного автопилота — не мчаться дальше, а съехать на обочину. Всё так же на автопилоте выйти из машины, вдохнуть прохладного воздуха, попить воды. Руки дрожали, в глазах темнело, страх смерти — или чего-то более ужасного и непоправимого, чем смерть — отпускал неохотно.
Когда случилось во второй раз — в офисе — он уже знал, что это за зверь. Гугл помог. Больше пугает, чем причиняет реального вреда, но всё равно состояние крайне мерзкое.
Рядом были двое коллег, один из которых ничего не понял, зато второй внезапно прикрикнул на него, даже встряхнул. Сработало. Он же психолога порекомендовал. Лука записался — как раз завтра встреча.
***
Рассказывать о себе едва знакомому человеку — такое себе удовольствие. Лука не оценил. Он и с друзьями-знакомыми не откровенничает особо, а тут какой-то левый бровастый дядька под пятьдесят, который хмуро глядит на него и периодически кивает, как бы поощряя показывать мягкое пузо дальше. Ладно, не левый. Специалист же.
— И что вы почувствовали, когда поняли, что муж уходит? Расскажите подробнее. Если не возражаете, давайте обсудим момент, который показался наиболее болезненным.
И это должно ему помочь? Раз за разом тыкаться мордой в те отвратительные минуты, когда Артур в сердцах говорил, что жалеет о восьми годах жизни с ним?
Через полчаса сеанса, по большей части представляющего собой монолог Луки, подбираются к «корню зла» — его родителям. Сюрприз-сюрприз.
— Да, мама болела, сколько себя помню. Иногда теряла сознание, я вызывал скорую… Ухаживал за ней в последние её месяцы. Отец не мог взять ответственность — работал. А когда не работал — пил с горя, — сам не понимая, почему и зачем, рассказывает Лука о том периоде своей подростковой жизни, когда не стало матери.
Психолог кивает и кивает, словно только так он и думал. Словно иначе и быть не могло.
Лука уходит с чувством стыда вперемешку с облегчением. От панических атак этот трёп его вряд ли исцелит, но, по крайней мере, он выговорился. Может, приятной пустоты в голове хватит на несколько дней. Может, он сможет чем-то заняться — как минимум, выбраться в бар. Пусть даже в одиночку — на друзей-приятелей его сейчас вряд ли хватит.
Перед знакомыми он храбрится и притворяется, что в порядке. Просто потому, что многие из них продолжают поддерживать связь с Артуром, а он не хочет, чтобы Артур знал, как ему плохо.
Коллеги же, хотя и в курсе ситуации, а некоторые даже сочувствуют, лезть с личными беседами не торопятся. Да он бы и не приветствовал это. Одно дело — поболтать за кофе о жизни вообще, совсем другое — изливать душу, обнажая настолько личное. Да и отпуск у него. Взял целых три недели специально для всей этой возни с нервами.
В квартире встречает Яшка. Орёт, гипнотизируя его глазами цвета лунного камня. Орёт ещё громче, когда Лука идёт на кухню за его кормом и наполняет миску маленькими коричневыми подушечками.
— Ешь, чудовище, — вздыхает.
Заваливается на диван и проверяет приложения. А если позвать домой кого-то? Или пойти домой к кому-то? Не очень-то хочется, но чисто чтоб отвлечься… Вот этот серебряный лис очень даже ничего. Написал ему ещё вчера, но Лука пока игнорит. Он никогда не встречался с парнями старше себя. Может, пора начинать?
Психолог говорит: «Отвлекайся».
Психолог говорит: «Общайся с людьми».
Психолог говорит: «Найди сферу, которую можешь контролировать».
Психолог говорит: «Позволь себе мелкое неопасное безумство».
Нет, напрямую он ничего такого не говорил, конечно. Он вообще не давал никаких инструкций — скорее, отправлял сигналы по воздуху посредством вопросов. Но информация успешно достигла адресата, трансформировавшись в ответы.
Лука засыпает на том самом диване, не слыша, как гребётся кот, закапывая следы своего присутствия в квартире в древесный наполнитель. Потом приходит и сворачивается чёрно-коричневой шапкой на его голове.
***
Тянет ли это на мелкое безумство?
Лука сомневается.
Он, конечно, давненько не бывал в барах-клубах, но всё же ничего особенного в этом нет. Да, молодёжь предпочитает приложения. Но ему-то уже… Чёрт. Он в сердцах заказывает двойной виски. Виски никогда не помогает, конечно. На хера он заказал двойной виски?
Но бармен уже ставит перед ним стакан и с вежливым интересом слушает парня, который устроился рядом с Лукой. Перед Лукой, который тупо смотрит в ряды разноцветных бутылок напротив, материализуется ещё один двойной виски.
Бармен на его вопросительный взгляд отвечает кивком головы и уплывает в сторону, где у него громко требуют четыре маргариты.
Лука медленно поворачивается к угощателю. Тот сидит и рассматривает его. А Лука рассматривает в ответ.
Парень в кожаной куртке — потому что прохладный вечер, уже сентябрь.
Красивый крупноватый нос. Складочки в уголках губ, которые словно подтягивают эти самые уголки вверх, даже когда он не улыбается. Загорелая кожа, чёрные брови, чёрные волосы. На запястьях куча всякой ерунды.
Глаза выдают, что ему лет двадцать пять — вряд ли больше. Лука выглядит свежим, как апрельский ветер, но такой взгляд ему уже недоступен. Открытый, словно этот человек смотрит на мир с удивлением. Карие глаза в обрамлении густых ресниц подчёркивают южное происхождение незнакомца.
Несколько секунд они просто пялятся друг на друга в этом водовороте света, громкой попсы, запаха алкоголя и духов.
Парень наклоняется, к запахам примешивается ненавязчивая сладость. Ему идёт этот парфюм.
— Давид, — отвечает угощатель.
— Лука. С ударением на первый слог, — Лука допивает свой виски и тянется ко второму стакану.
— Необычное имя. Приятно, — тот наклоняется ещё ближе, потому что вокруг всё беснуется — кажется, приветствуют вышедшего на сцену артиста.
— Благодарю, — Лука делает глоток и отворачивается.
Ну и каков твой следующий ход, дерзкий пацан?
— Может, отойдём… туда, где потише? — голос Давида звучит у самого уха, тёплое щекотное дыхание отдаётся вспышкой где-то намного ниже.
— Куда это?
Лука прослеживает за взглядом нового знакомого. В той стороне только туалеты. Пфф. Насмешил.
С другой стороны, психолог рекомендует ему маленькие безумства. А это тянет или не тянет? Давненько он такого не делал, конечно… В смысле, в вонючих общественных туалетах.
— Ладно, — кивает, делает последний глоток, морщится.
А потом встаёт, чуть пошатнувшись. Понимает, что Давид тоже не так трезв, каким хочет казаться. От этой мысли почему-то смешно. Они одинакового роста, но такие разные. Это тоже забавно.
В туалете нечаянно толкают каких-то парней, извиняются наперебой и запираются в свободной кабинке. Лука не знает, воняет ли здесь, потому что единственный запах, который он чувствует — это запах Давида. Тот почти сразу целует его — с напором и жадностью, будто едва дождался момента этого условного уединения.
Лука пытается дышать, но ему не дают. У Давида подвижный и гибкий язык — он одновременно везде и даже почти в его глотке. И мягкие, горячие, необыкновенно пьянящие губы… Вот-вот, именно пьянящие. Кто-то в этой кабинке совсем не привык к алкоголю. Спойлер: их, кажется, двое.
Лука с трудом отстраняется и вдыхает воздух с запахом Давида и виски.
— Ты чего… бешеный такой? — спрашивает.
— Это я-то бешеный? — улыбается и хлопает ладонью по карману. — У меня всё есть. Давай?
— Глупый, — Луке реально смешно. — Есть и другие способы… весело провести пять минут. Или десять. Или минуту — смотря как пойдёт. Да и не готов я…
— Я готов, — решительно отвечает Давид.
Вот это поворот. Лука, конечно, бывал сверху — но в основном с мужем, чисто для разнообразия. А сейчас — в такой обстановке, с почти незнакомцем, с виски в крови… У него и не встанет, наверное.
А, ошибочка. Уже стоит.
Давид помогает ему вызволить член, одобрительно хмыкает, вкладывает резинку ему в ладонь и поворачивается лицом к стене.
Лука, словно в замедленной съёмке и под гипнозом, распаковывает презерватив и одновременно наблюдает за тем, как джинсы парня скользят вниз. Под джинсами он ожидает увидеть как минимум джоки, но получает простые хлопковые труселя. Которые тут же отправляются вслед за джинсами.
Впрочем, труселя уже забыты. Теперь перед Лукой маячат два высоких белоснежных полушария с ямочками по бокам, которые, в отличие от других участков этого тела, солнца в этом году не видели.
Пальцы тянутся к ложбинке, скользят между булками в стремлении добраться куда надо.
— А ещё одна резинка есть?
— Ты где-то прячешь второй член? — смеётся парень.
— Я не ящерица. Это чтоб подготовить. Не грязными же пальцами лезть, — основы гигиены высечены в камне.
Жопа неожиданно виляет в сторону, рука решительно убирает его руку.
— Просто трахни меня. Без всего этого.
— Мазохист, — Лука издаёт дурацкий смешок.
Ему пока что смешно.
Где-то очень глубоко и неуверенно звучит мысль, что это плохая идея, но вокруг неё быстро сгущается туман.
— Давай, говорю, — настаивает Давид.
Может, если бы Лука выпил всего лишь один двойной виски, он бы это «давай» проигнорировал и свалил, спрятав причиндал обратно. Но он слегка чересчур пьян для столь простого решения и жаждет действий. Таково его маленькое безумство. Да и просят же.
Презерватив имеет на себе немного смазки, но, конечно, для этого дела её слишком немного. С другой стороны, если парень говорит, что готов, это значит, что какие-то предварительные работы он провёл. Не самоубийца же он, в конце концов. Ну, то есть, не похож.
Вот Лука и даёт. За стеной стонут и чавкают. За дверью громко обсуждают вечеринку, чуть дальше — кто-то кого-то к кому-то ревнует на повышенных тонах. А он тут стоит, рукой упираясь в стену, и пытается вставить крепко стоящий член в малознакомого парня, который терпеливо ждёт и даже, кажется, не дышит.
Тыкается разок на ощупь — мимо. Тьфу ты. Пытается снова, с большим напором — теперь задница сама подаётся ему навстречу, Давид даже поворачивает голову, чтобы убедиться, что на этот раз у Луки всё получится и состыковка произойдёт.
Происходит.
Ахтычёрт, это слишком. Темнеет в глазах, водят хороводы звёздочки. Офигенно хорошо — так, что почти плохо. Сквозь это всё Лука слышит отчётливое шипение. Парень кусает собственный кулак. По спине заметно, что он очень напряжён.
Вот сука! Ему больно!
Лука тут же отлетает назад, врезаясь в противоположную стену.
Ну хоть начал, так сказать, с мелководья. Может, обошлось?
Не обошлось.
От вида крови ему обычно не становится плохо. Но это сильно зависит от контекста. Во время секса он предпочитает другие жидкости. Ну, сперму, например, слюну, даже пот. Всякое случается. Но кровь — это плохо, неправильно, больно и долго заживает.
Он мгновенно трезвеет, выбрасывает окровавленный презерватив и роется в карманах в поисках салфеток — туалетной бумаги в кабинке не предусмотрено.
Есть. Бумажный носовой платок — одинокий, но чистый.
— Ты придурок! — отчитывает между делом. — Я тебе зад порвал! Зачем заливал, что готов, если это не так? Как ты вообще готовился?
Тот с выражением страдания на лице медленно поворачивается, смотрит вниз, где Лука раздвигает его ягодицы, пытаясь проверить на предмет серьёзности повреждений его дырку, и промакивает кровь. Крови не то чтобы мало. Это плохо.
— Обычно готовился, — отвечает заторможенно, наблюдая растерянным взглядом за салфеткой, которая летит в мусорное ведро. — А я что, должен рассказывать тебе… такое личное?