Часть 5 (1/2)

Через минуту в палату вошёл молодой парень. Высокий, светловолосый, с безупречно уложенными волосами и ярким, но до мелочей выверенным макияжем, который подчёркивал, а не кричал. Нужен был намётанный взгляд, чтобы разглядеть за этим изящным фасадом работу визажиста.

Одет он был в дорогую, кричаще-яркую одежду, сидевшую на нём с небрежной театральностью. Это был Георгий. Тот самый «любимый». Тот самый, что тогда, в трубке, холодно отмахнулся от Василия, как от надоевшей игрушки.

Он вернулся по простой и циничной причине: тот, к кому он ушёл, быстро раскусил его. Увидел за блестящей оболочкой ненасытного потребителя и искусного манипулятора — то, что Василий, ослеплённый чувством, не желал замечать три долгих года. Георгий терпеть не мог работать, и мысль о необходимости обеспечивать себя приводила его в ужас. Поэтому, когда его выставили за дверь, он, не раздумывая, решил вернуться. Он был уверен — старый, добрый Васька, всегда такой мягкий и уступчивый, снова примет его.

Сначала он позвонил в больницу, сладким голосом осведомился о состоянии Василия. Услышав, что пациент почти здоров и скоро выпишется, Георгий потёр ладони от удовольствия, широко и самодовольно улыбнулся. Он привёл себя в идеальный порядок, тщательно подчеркнул губы и глаза — своё главное оружие — и отправился в больницу, как на охоту. Он был уверен, что быстро завоюет Василия обратно.

Не обращая ни малейшего внимания на Эмму и Ильдара, Георгий быстрым, уверенным шагом подошёл к Василию и потянулся к нему с такой стремительностью, что Василий не сразу среагировал. Он всё ещё стоял у кровати с разгорячёнными щеками, с живым, обжигающим ощущением Ильдара в своих ладонях, в памяти, в крови.

— Цветочек мой! — воскликнул Георгий сладким, притворно-радостным голосом. — Я так счастлив тебя видеть! — С этими словами он громко чмокнул Василия в щёку, но от объятий Василий отшатнулся, тело его напряглось и отстранилось само собой.

— Мне сказали, ты наконец поправился, — продолжил Георгий и тут же надул губы, изображая обиду. — Я так по тебе скучал, а ты даже обнять не хочешь.

Эмма, увидев, как Ильдар побледнел и застыл, словно изваяние, схватила его за руку.

— Пошли отсюда, — тихо, но настойчиво прошептала она. — Им нужно поговорить наедине.

И, не слушая возражений, вывела его в коридор.

— Пошли выпьем чаю! — заявила она уже громче, стараясь разрядить обстановку. — И не дрейфь! Я уверена на все сто, что Василий сейчас его пошлёт куда подальше.

Ильдару ничего не оставалось, как покориться её напору. Они опустились за столик в пустынной больничной столовой, и Эмма вскоре принесла две кружки дымящегося, ароматного чая, в котором тонула тревога и горьковатая печаль.

— Что тебе нужно? Зачем ты явился? — голос Василия прозвучал ровно и холодно, без намёка на прежнюю теплоту. — И можешь не тратить время на слова о любви. Ты её отлично продемонстрировал эти полтора месяца. Мне всё ясно.

— Ничего тебе не ясно! — Георгий театрально заломил руки и возвёл глаза к потолку, изображая мученика. — Да, я был не прав! Я бросил тебя и Милли в самый тяжёлый момент… но я уже расплатился за это!

— Чем же? — Василий не сводил с него спокойного, изучающего взгляда.

— Тем, что скучал! Я безмерно скучал и… — голос Георгия дрогнул, он сделал вид, что смахивает непролившуюся слезу, и вдруг с рыданием рухнул на колени. — Ну, Цветочек! Ну, прости меня… я…

— Я, может, и цветочек, но не твой. Встань и перестань устраивать спектакль.

Василию стало физически неприятно смотреть на эту жалкую пародию на раскаяние. Внутри всё сжалось от стыда: как он мог столько лет не видеть эту фальшь, эти вечные манипуляции?

— А чей? Этого сопляка? — Георгий, поднимаясь, ядовито выдохнул, его лицо исказилось злобой. — Это же он тогда говорил со мной по телефону? Он ухаживает за Милли? А меня даже на порог не пустил! Это ужасно! Разве он лучше, чем я? Он малолетка, сопля зелёная, и я ему сейчас…

Георгий говорил что-то ещё, из его рта вырывались проклятия, перемешанные с притворными мольбами, но Василий уже не слушал. Звуки голоса бывшего любимого расплывались, превращаясь в бессмысленный шум. Перед его внутренним взором встал другой образ.

Он вспомнил Ильдара. Не просто его лицо — а его руки: терпеливые, тёплые, неуверенные вначале, но такие твёрдые в своей решимости. Руки, которые не брали, а отдавали. Они возвращали ему движение, смывая беспомощность, втирая в кожу не просто крем, а саму жизнь. Он вспомнил его голос — тихий, немного сбивчивый, читавший ему сказки, когда мир сузился до больничной палаты. Этот голос стал его тихой гаванью, якорем в бушующем море боли и страха.

И в этот самый миг, под аккомпанемент истерики Георгия, до Василия наконец дошло: то, что он чувствовал к Ильдару, — это не благодарность, не жалость, не чувство долга.

Это было что-то гораздо большее, тихое и безоговорочное. Что-то, что грело изнутри, заставляя сердце биться чаще от одного его появления. Что-то, что рождало не просто радость, а ощущение дома, того самого дома, которого он был лишён почти всю свою жизнь.

И пока Георгий метал громы и молнии, Василий стоял неподвижно, и в его остывшем сердце наконец вспыхнула и расправила крылья ясная, безоблачная любовь. Она уже давно поселилась там, терпеливо дожидаясь, когда он перестанет оглядываться на прошлое и сможет её увидеть.

Георгий вдруг замолчал. Он кожей, нервами, всем своим существом ощутил ледяную пустоту — всё было бесполезно. Дверь в прошлое, в жизнь Василия, захлопнулась навсегда. Он поднялся с колен, отряхнул брюки с преувеличенным презрением, и его голос прозвучал узко и ядовито:

— Ну-ну! С удовольствием посмотрю, как этот малолетка тебя бросит! Прощай! Счастья желать не буду!

Он резко развернулся и, громко хлопнув дверью, исчез. И Василий знал — теперь уже навсегда.

Он постоял ещё мгновение в незапно наступившей тишине, вдруг осознав, сколько весит эта тишина, когда в ней нет лжи. Затем вышел и медленно, но твёрдыми шагами направился к столовой. Он просто знал, что они там. Знание это было тихим и безоговорочным, как дыхание.

Подойдя к их столику, он встретился с двумя парами встревоженных глаз. Но вместо долгих объяснений Василий мягко улыбнулся. И его взгляд, тёплый и безраздельный, утонул в глазах Ильдара.

— Можно мне тоже чая? — тихо спросил он.

Не дожидаясь ответа, он сел рядом, положил руку на плечо ошеломлённого Ильдара и сжал его так крепко и уверенно, что все слова стали ненужными. В этом одном жесте было всё: «Спасибо», «Не бойся», «Он ушёл» и самое главное — «Я с тобой».

Лицо Ильдара озарила счастливая, сияющая улыбка, в которой растаяли все его страхи.

— Конечно, — прошептал он, вскакивая. — Сейчас принесу.

В день выписки в воздухе витала лёгкая, хрупкая тревога, смешанная с нетерпением. Василию предстоял долгий путь амбулаторного лечения, но он шёл на поправку с такой поразительной скоростью, что это казалось чудом. А может, в этом и была вся магия — в тёплом, ясном чувстве, что расцветало в его сердце, наполняя душу и тело тихой, незнакомой доселе радостью. Ему никогда не было так по-домашнему тепло и уютно, даже в стенах больницы.

Анастасия Павловна накануне помогла Ильдару привести в порядок квартиру Василия. Она напекла и наварила так, что холодильник ломился от еды, а воздух пах чем-то безвозвратно родным. Милли, будто чувствуя скорое возвращение хозяина, не отходила от Ильдара ни на шаг, тыкаясь влажным носом в его ладони и следя за каждым движением, словно проверяя: всё ли сделано как надо.

Именно там, в этой тихой, подготовленной к новой жизни квартире, состоялся честный и долгий разговор Ильдара с матерью. Он набрался смелости и высказал всё — о своей любви, о страхе, о надежде. Анастасия Павловна, давно всё понявшая, выслушала его. Да, сначала ей было страшно — не из-за предрассудков, а из-за желания уберечь сына от любой возможной боли. Но, продумав всё не один вечер, она приняла единственно верное для себя решение: дать Ильдару право самому строить свою судьбу. А её долг — принять и поддержать любой его выбор. Именно это, просто и ясно, она и сказала ему в ответ.

И вот сейчас она приехала за ними в больницу, чтобы забрать их домой. Вернее, чтобы отвезти Василия в его дом, который отныне становился и их общим пристанищем.

Василия и Ильдара в холле провожала Эмма. Её глаза блестели.

— Будь счастлив, малыш! — обняла она Ильдара. — И забегай иногда в гости. А вы… — она повернулась к Василию, — поправляйтесь скорее. И вам я желаю счастья. Илька — золотой человек. Вам повезло. И берегите его.

Василий встретил её взгляд и улыбнулся — спокойно, глубоко, уверенно. Он молча кивнул. Ему не нужно было отвечать словами. Он точно знал, что такое счастье, и он был счастлив. А это — самое главное.

Встреча с Милли стала мгновением чистого, безудержного умиления. Собака, услышав шаги в прихожей, на секунду замерла, а затем с радостным визгом ринулась вперёд и запрыгнула Василию на руки, яростно облизывая его лицо и тихо поскуливая от переполнявшего её счастья. Ильдар и Анастасия Павловна стояли рядом, и на их лицах расцветали тёплые, безмятежные улыбки, глядя на эту трогательную сцену долгожданного воссоединения.

Позже, приняв душ и облачившись в чистую, пахнущую домом и свежестью одежду, Василий вышел из спальни и заметил у стены скромную сумку. Он с лёгким удивлением посмотрел на Ильдара.

— Это мои вещи… на первое время, — смущённо пояснил тот, опуская глаза. — Я поживу с тобой, пока ты полностью не поправишься. А потом… уйду. И…