Глава 2. Из крайности в крайность (1/2)
<s>Воскресенье…</s>
Понедельник…
Илья всегда жил из крайности в крайность. Либо до предела, либо – в глухую оборону. Ему было сложно быть где-то «посередине». Если тренироваться – то до дрожи в ногах. Если злиться – то до хрипоты. А если падать…то так, чтобы слышал весь мир? Позавчера он сорвался именно так. Громко, болезненно и по-настоящему. Но сегодня парень выбирает другую крайность, впрочем, как и вчера.
Вяло открыв глаза, Илья ощущает, как неприятно затекла рука, что всю ночь была под его щекой. Отлично…Сонно вздыхая, он ещё некоторое время смотрит на прикроватную тумбочку, после чего всё же приподнимается на локтях. Сегодня он проснулся без будильника. А вчера…он не помнил, что было вчера. Кажется, прошедшего дня вообще не существовало. Чем он занимался? Долго спал, вроде бы. Пялился в стену полдня. Или менял шнурки на коньках? Не было ли это частью сна? Вчера он не выходил на лёд и ни с кем не разговаривал. Зато побывал в холодных объятиях отца. Они почему-то не слишком обрадовали.
Взъерошив светлые волосы, Малинин поднимается с кровати и плетётся в ванную, чтобы умыться. Холодная вода обжигает кожу, капли щекочут шею и попадают на воротник футболки, на что юноша внимания не обращает. Выпрямившись, он смотрит в зеркало. Глаза пустые, лишённые привычного блеска. Без этого он не был похож на себя. Не был похож на Илью Малинина со своим шармом, что привлекал всех вокруг. Это вызвало тихое раздражение.
«Look at yourself…»<span class="footnote" id="fn_41399287_0"></span> — проносится шипящая мысль в голове фигуриста. Беззвучно хмыкнув, он резко отворачивается от зеркала.
Может, ему и дали выспаться, но дальше валяться в своей комнате не позволят. Один выходной и так был большим подарком, правда?
Столовая встречает Илью гулким шумом звенящих столовых приборов, запахом еды и не утихающей болтовнёй олимпийцев. Пусть по кислому выражению лица парня всё и так было ясно, он всё равно расправляет широкие плечи и чуть задирает подбородок. Есть абсолютно не хочется – Илье в целом ничего не хотелось прямо сейчас, но он всё равно кладёт на поднос свежий салат с творогом и апельсиновый сок. Стараясь не смотреть на еду, он ищет взглядом стол, за которым сидел бы кто-то из его сборной. Ощущает на себе чужие пытливые взгляды, вызывающие отторжение. Он бы не отказался угрюмо бросить: «Чё пялитесь?», но всё же оставляет своё желание нереализованным.
Прежде чем заметить, как ему машет Алиса, Илья цепляется взглядом за него. За Петра. Высокий юноша жевал банан, с умиротворённым видом разглядывая что-то за окном. Малинин на мгновение замирает, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Его отрезвляют воспоминания о дне произвольной программы – о том, как после выступления ему, словно ребёнку, развязывали коньки и как он разрыдался едва ли знакомому сопернику в плечо.
«Стыд, и не более!» — единственное, что сейчас мог сказать об этом Илья. Его подвела собственная эмоциональность и поразительная убедительность российского фигуриста. Конечно, тогда действительно стало легче, но…
Резко качнув головой, чтобы избавиться от мыслей, парень ускоряет шаг и проскальзывает мимо стола Гуменника, надеясь, что тот не заметил и не заметит его.
Офп…
Лед…
Сон…?
Вторник…
Как такового настроения у Ильи снова не было. Да и откуда ему взяться? Когда весь день ходишь, повесив нос, и с неохотой пытаешься пообщаться с сокомандниками, особых надежд на хорошее расположение духа не остаётся. Единственное, где Малинин заставлял себя хоть как-то собраться, – лёд и тренировки. Здесь он должен был приводить себя в чувство и доказывать самому себе, что он действительно всё ещё тот любимый всеми спортсмен, догнать которого невозможно. Так ведь ему сказал Гуменник?
Слова фигуриста периодически всплывали в памяти, и Малинин был рад цепляться за них. Они действительно имели смысл и не прошли мимо него. Теперь он повторял их самому себе в моменты, когда хотелось усесться прямо на лёд и хорошенько ударить по нему острым зубцом лезвия. Это немного помогало. Однако он очень старательно пытался забыть все обстоятельства и помнить лишь сами слова…
Сегодняшняя тренировка была несколько неординарной. У всех было подозрительно хорошее настроение. Даже музыка на льду играла до смешного попсовая. Это слегка расслабляло – стоит признать. Иногда складывалось ощущение, что он не в Милане, а на родном стадионе в США. Скорость избавляла от всякого мусора в голове, ветер трепал волосы. Парень с разгона заходил на прыжок, собирая волю в кулак. Толчок, взлёт…Илья чисто выезжает четверной флип. Лёгкая тяжесть на душе отпускает его, и блондин свободно вздыхает. Получилось…Он всё ещё прыгает четверные! Такая простая правда, но почему она так удивляет его после Олимпиады? Размышлять об этом не хотелось.
— Илья, садись в ногу! — раздаётся твёрдый возглас за бортом.
Отец.
Малинин оборачивается через плечо, без всяких эмоций глядя на него.
— Колени не сгибаются? Выезд должен быть устойчивый, чистый!
С тех пор как он оплошал, особо тёплых разговоров между ними не было. Роман был словно…обижен на сына. Но за что? По крайней мере, так казалось самому Малинину. И ему хотелось извиниться. Но явно не сейчас.
— Я понял, исправлюсь… — бросает Илья, проезжая мимо борта. Он прокручивает замечание отца в голове, после чего повторяет прыжок за прыжком.
Флип. Флип. Флип.
Упал. Выехал. Упал.
Аксель. Аксель…
Выехал. Упал.
В очередной раз оказываясь в сидячем положении на льду, фигурист мучительно стонет, запрокидывая голову назад. — Fucking axel… <span class="footnote" id="fn_41399287_1"></span>— шепчет он себе под нос, облокачиваясь спиной о холодный борт. После последнего падения он лишь наблюдает, как отец поджимает губы и молча покидает каток, оставляя дальнейшую тренировку на сына. Снова захотелось треснуть коньком по льду. Почему всё должно идти именно так? Прикрыв глаза на пару секунд, фигурист пытается успокоить дыхание. Считает до десяти в уме, но прерывается на семи, когда доносится чей-то звонкий смех. Открыв глаза, блондин быстро находит взглядом низенькую брюнетку, которая весело кружит вокруг сидящего на льду Гуменника.
— Ну конечно… — машет рукой Петр, с улыбкой наблюдая, как сокомандница смеётся над его артистичной выходкой после падения. — Вчерашний герой льда.
— Куда делось всё твоё мастерство? Радуйся, что за нами здесь не наблюдают! Знаешь, что бы тебе сказали? — причитает девушка, протягивая руку, будто он действительно нуждается в её помощи. Поднявшись, Гуменник нарочито повышает голос, изображая тренера:
— Падать с тулупа — это позор, Петя! — Брюнетка рядом выразительно кивает на слова приятеля.
Илья опускает взгляд. Находиться с ним на одном льду было неловко. То и дело опасаясь, что Петр решит заговорить, Малинин старался каждый раз оказываться на другом конце катка. Просто не замечать его. Но сейчас в голову пришла другая мысль: ему нисколько не обидно за свои падения? Как он умудряется смеяться после того, как падает с самого простого прыжка? Как вообще остаётся таким непринуждённым? Илье хотелось бы узнать секрет спокойствия Гуменника…Он неосознанно наблюдает за ним ещё около минуты, после чего всё же встаёт и продолжает тренировку.
Дальше пошло лучше. Без пристального взгляда отца Илья смог избавиться от липкого напряжения и выезжать четверные вполне успешно. Это придало энергии и желания отточить всё то, с чего он упал на произвольной программе. Так как на лёд он вышел позже остальных, каток постепенно пустел, что не могло не радовать. Пользуясь моментом, фигурист берёт широкий заход на четверной лутц. Лёд скрипит под лезвием, и Илья победно улыбается, когда чисто приземляет прыжок.
Получилось!
— Круто. — Рядом раздаётся уже знакомый голос.
Илья быстро смотрит на проезжающего мимо Петра, который дружелюбно улыбается ему. Уже покидающий лёд Гуменник не отказал себе в удовольствии посмотреть, как Илья исполняет лутц. Блондин ничего не отвечает. Только едва заметно кивает и тут же уезжает в другую сторону. Последнее, что он видит, – как Петя надевает на лезвия чехлы.
Обед…
Офп…
Сон…?
Среда…
Сегодня Малинин снова пребывал в своих мыслях, угнетённый наплывом не самых приятных эмоций. На завтрак он не пошёл. На Офп – тоже. Отмазался плохим самочувствием. Его сокомандница, Эмбер, пыталась уговорить его выйти на тренировку, однако Малинин был непреклонен. В глубине души он был благодарен подруге за упорство. Получить поддерживающие объятия оказалось приятно. Он даже улыбнулся. Искренне.
Но как бы там ни было, его уныние пришлось не по душе всем. А особенно…
— Илья, соберись! — взывает к благоразумию отец, по-отечески встряхнув сына за плечи. Он долго смотрит ему в глаза, без слов стараясь передать, как хочет видеть, чтобы тот снова уверенно выскочил на лёд и ослеплял всех улыбкой, вместо того чтобы тоскливо прыгать в стороне от остальных. Малинин молчит. Опускает взгляд, больше не выдерживая зрительного контакта.
— Я…
— Это нужно прекращать! Да, ты мог похныкать в подушку после выступления, но это прошло, это уже в прошлом! Нельзя вести себя так безалаберно и пропускать тренировки! Что, хочешь начать по-настоящему падать? — Голос Романа звучит жёстко и режет по ушам. От его зоркого взгляда не ускользает ничего – он видит и понимает, что сын рискует погрязнуть в своём унынии, а этого нельзя допустить. Ни при каких условиях. Юноша не имел права продолжать сыпаться из-за тараканов в голове – их нужно было вытравить, а не позволять им вить гнёзда.
— Не хочу, — буркнул Илья, стряхивая с плеч отцовские руки. — Но ты не понимаешь меня. Это не ты стоял там. — В ответ в глазах мужчины вспыхивает что-то горячее, полное несогласия. Нахмурившись, Роман парирует:
— А что понимать? Что именно нужно понимать, Илюш? Твои падения на ровном месте? Там стоял не я, но я всё это время тратил свои силы, чтобы научить тебя! Отдавал бешеные деньги, лишь бы ты занимался! Это твоя карьера, не моя! Это нужно тебе! Так что за поведение?!
— Причём здесь это? Я пытался. Я правда пытался!
— Пытаться недостаточно. Нужно делать!
— Do what?<span class="footnote" id="fn_41399287_2"></span> — вспыхивает Илья, отшатнувшись от отца, словно обжёгся. — Ты не понимаешь, о чём говоришь! Ты вообще меня не понимаешь! Никто из вас! Вам всем кажется, что я робот в коньках? Что я обязан оправдывать ваши ожидания?
— Если бы ты…
— Я хотел эту медаль не меньше вас! Но не такой ценой! Не хотел чувствовать себя животным в зоопарке, которое должно развлекать всех вокруг, иначе в нём нет смысла! — Сердце болезненно сжимается. Малинину хочется взвыть волком, лишь бы избавиться от этого чувства. Всё это несправедливо. Даже собственный отец сейчас не пытается понять его – он тренер, а не родитель. Осознание этого делает ещё больнее.
— Прекрати вести себя как ребёнок! Тебе не пятнадцать лет, чтобы обвинять всех в том, что тебя не понимают! Как долго ты собираешься искать себе оправдания? — повышает голос Роман, разводя руками. Он злится на сына так же, как и тот злится на него. Илья недобро щурится, задетый словами отца. Как ребёнок. Именно это и жалит сильнее всего. Он видит в нём обиженного ребенка, а не разбитого спортсмена. И что он должен сказать, чтобы изменить это мнение? Что сделать, чтобы быть услышанным? Как объяснить, что нести такую ответственность оказалось тяжелее, чем учить квады?
— Это спорт, Илья. Не цирк, не зоопарк. Если хотел — сделал бы. Ты говорил, что будешь лучшим. Здесь не бывает по-другому! — пылко добавляет мужчина, делая шаг навстречу, отчего Илья невольно напрягается.
— Да, хотел, говорю же! — перебивает блондин. — Но мне не очень то и хотелось, чтобы ошибки делали меня позором!
— Ошибки делают тебя сильнее.
— Нет! — голос срывается. — Ошибки делают меня разочарованием!
Повисает недолгое молчание. Роман тяжело смотрит на сына, не зная, как поступить. В его глазах Илья ведёт себя слишком по-детски, истерично, цепляясь за всё, лишь бы не признать своей вины. Лучше вовремя понять ошибку и проявить готовность её исправить – так казалось мужчине. Сможет ли он достучаться? Объяснить, что хочет для него лучшего?
— Чем быстрее ты поймёшь, что мир не будет тебя жалеть, тем быстрее вернёшься на вершину. — И эти слова оказываются холоднее любого крика. Илья сжимает руки в кулаки, больно впиваясь ногтями в кожу.
Нечестно.
Нечестно.
Нечестно!
— Даже ты? — Вопрос повисает в воздухе.
— Завтра утром чтобы был на льду. — Роман тяжело вздыхает, разворачивается и выходит из комнаты, громче положенного захлопнув за собой дверь.
Сердце будто падает куда-то вниз. Илья болезненно кусает губу, сдерживая порыв эмоций. Падает на кровать, утыкаясь лицом в подушку. Будет глупо, если он опять заплачет. Но он остаётся наедине с ощущением, что его так и не услышали.
Поздно ночью Илья выходит на пустой лёд один. Все его чувства вложены в череду четверных прыжков, которые он выполняет до тех пор, пока обессиленно не хватается за бортик. Глядя в одну точку, он пытается отдышаться. В голове становится чище. Неплохая терапия…Стоило попробовать это раньше. Буквально повиснув на борте, блондин утомлённо выдыхает, прикрывая глаза. Наверное, завтра утром он пожалеет о том, что лишил себя драгоценных часов сна. Но сейчас…сейчас он не ненавидит себя. И это приятно.
— Как ты там говорил… Я потерял только медаль, но не талант и труд… — усмехается Малинин себе под нос, снова вспоминая слова российского фигуриста. Он прокручивает их в голове, как заевшую пластинку, вновь и вновь. Жмурится, трет лицо ладонью. Как же это странно. Он не смог забыть эти слова. Он правда был благодарен за них. Но…было стыдно. Ужасно стыдно и неловко. Он не мог взглянуть Петру в глаза и, кажется, вовсе не хотел этого. Но совесть…она маленьким ангелом сидела на плече и тихо шептала, что то, как он себя ведёт, неправильно.
Тогда Пётр помог ему. Не оставил одного, хотя вовсе не был обязан. Уважал ли Илья такой поступок? Безусловно. Поступил бы сам так же? Скорее всего. А что теперь нужно делать? Он не знает. Выдохнув, Малинин быстро сходит со льда.
Четверг…
Кажется, впервые за пять дней у Ильи получилось вдохнуть почти полной грудью. Было не так паршиво – уже победа. Время всё ещё текло поразительно быстро, он всё ещё ощущал себя немного…не здесь. Не в этом мире. В какой-то прострации, где всё проходит мимо него. Но всё же лучше, чем ничего. Парень был уверен: на его относительно приподнятом настроении сказалась ночная тренировка. И, что самое обидное, он был абсолютно прав. Илья проклинал себя за то, что лишил себя пары-тройки дополнительных часов сна. В какие-то моменты хотелось просто сползти в первом попавшемся углу и отдаться соблазну поспать. Однако – увы.
— Come on, work…<span class="footnote" id="fn_41399287_3"></span> — ворчит он, уже в пятый раз нажимая кнопку автомата, не теряя надежды, что тот всё-таки соизволит выдать горячий шоколад.
День обещал быть не таким уж загруженным. После утреннего льда и недолгой хореографии у американцев был свободный график. У всех, кроме девушек – сегодня они катали произвольную. И Малинину отчаянно хотелось поддержать сокомандниц. Он уже точно знал, что вечером будет среди трибун визжать не хуже любой болельщицы. В целом график в Милане позволял немного расслабиться. После такого стресса, как Олимпиада, всем стоило выдохнуть. Когда закончится этот день, сборной наверняка дадут полноценный выходной. И, может быть, тогда Илья наконец-то по-настоящему засмеётся.
Холл спортивного корпуса был оживлён. Это тоже немного возвращало в реальность.
— Должен сказать, у меня заканчивается терпение… — живо произносит Эндрю Торгашев, улыбаясь другу. Илья оборачивается, слабо улыбается в ответ и кивает.
— Если девчонки сегодня вытащат произвольную… — Эндрю раскачивается на пятках. — Клянусь, я выбегу на лёд!
— Тебя там срежут за вторжение, — невозмутимо отвечает Илья, продолжая давить на кнопку автомата. — И правильно сделают.
— Ну спасибо за поддержку.
— Я поддерживаю. Мысленно. — На губах Малинина появляется коварная улыбка. Эндрю усмехается.
— Потерял вкус к импульсивщине?
Наконец автомат сдаётся. Илья ловит стаканчик ладонью. — Я прыгаю четверной за четверным на соревнованиях. О чём ты вообще?
— Да ну, это не импульсивность. Это ты просто псих.
— Спасибо, — низко хихикнул Илья, бросая озорной взгляд на друга. Эндрю качает головой, но улыбается шире.
— Ты сегодня какой-то другой.
— В каком смысле?
— Не такой отстранённый. Будто… включился. И это радует.
Илья делает глоток, смотрит поверх стаканчика. С одной стороны, Эндрю прав — сегодня правда легче. С другой…
— Может, я просто выспался на пять процентов больше обычного.
— Лжёшь, Илюх. Глаза почти блестят.
— Это кофе.
— Ты пьёшь горячий шоколад.
Пауза. Илья медленно приподнимает бровь, многозначительно глядя на Торгашева.
— Ты слишком много наблюдаешь за мной.
— Я твой друг, это моя забота! — весело прыснул Эндрю. Илья уже собирается что-то ответить, но взгляд сам по себе уходит в сторону – к стеклянным дверям. Впервые за день он замечает его. Петр Гуменник стоит недалеко от входа, быстро печатает что-то в телефоне, затем убирает его в карман и запрокидывает голову, будто разминая шею. Обычно аккуратно собранные в хвост волосы сегодня распущены и придавали фигуристу лёгкую небрежность. Только вот…он выглядел так, словно был встревожен чем то? Взгляд бегает, держится чуть поодаль от своей тренерши. Где-то впереди мелькает та самая низкая брюнетка – Аделия. Сегодня выступает и она. Илья ощущает лёгкий укол любопытства. В чём дело? Переживает за её прокат? За медаль?
Или просто нервничает из-за чего то? Он мог бы подойти. Просто поздороваться. Задать какой-нибудь нейтральный, ненавязчивый вопрос.
Желание испаряется в ту же секунду, как только на его долгий взгляд отвечают. Петя, до раздражающего внимательный, будто чувствует чужое внимание и поднимает глаза. Смотрит прямо. Илья замирает, крепче сжимая стаканчик. Идиот. Зачем он вообще так пялился? Можно было улыбнуться. Кивнуть. Помахать. Сделать вид, что это случайность. Но вместо этого он слишком резко отворачивается.
— Ты сейчас на что так уставился? — тут же прилетает в лоб.
— Ни на что.
Эндрю молча изучает его пару секунд, затем оборачивается через плечо. Ничего «интересного» он не замечает – и это приносит Илье огромное облегчение. Как он вообще должен кому-то объяснять чувство вины и странного стыда перед соперником? «Я расплакался у него на плече, а еще мне, как придурку, развязывали коньки?» Или же… «Он поступил по-человечески, помог. А я всё равно придурок». Конечно же объяснять Илья ничего не будет, ведь об этом никто не знает. И не узнает.
Илья невольно снова поднимает взгляд к стеклянным дверям. Петя уже уходит, о чём-то разговаривая с до жути серьёзной тренершей.
Вечер. Олимпийская арена. Трибуны гудели громче музыки из колонок. В воздухе мелькали пёстрые флаги разных стран, постеры, мягкие игрушки в руках болельщиков. Девушки выходили на лёд одна за другой, исполняя произвольные программы. С каждым выступлением градус напряжения повышался: чем дальше – тем выше ставки, тем сложнее контент. И смотреть за этим становилось все интереснее. Малинин смотрел заинтересованно, искренне сопереживая каждой. Сейчас он действительно чувствовал себя фанатом, болеющим за своих любимиц. Нечасто появлялась такая возможность…Пожалуй, это было даже весело.
Когда на лёд вышла Эмбер Гленн, ему было сложно усидеть на месте. Он следил за каждым её движением и мысленно обращался к кому угодно – к судьбе, к удаче, к высшим силам – лишь бы всё получилось. Поддерживал общий шум, кричал со своего места, надеясь, что до неё долетит хотя бы одно слово. Был так увлечён, что даже не замечал, когда его самого выводили на большой экран. Почти каждые пару минут ему хотелось поскорее сорваться вниз, к «своим», и передать всю свою веру и поддержку им.
Смотреть за сокомандницами было страшно. Волнение за них брало верх – и одновременно напоминало, как он сам стоял на этом льду. В какие-то моменты это больно кусало, заставляя Илью притихнуть. Сам вид олимпийской арены всё ещё отзывался внутри неприятным эхом, даже если всё уже закончилось.
Пока Эмбер сидела в кресле лидера, Малинин был относительно спокоен. Было отрадно видеть подругу на этом месте. Более того, он знал: пока её некому обогнать. Когда же пришло время для выступления Изабо Левито, Илья, казалось, поддерживал её громче всех вокруг. Кажется, ему не хватало только постера в руках. Каждый, кто был с ними знаком хорошо знал: они были близки, проводили много времени вместе, и он без колебаний называл её своей хорошей подругой, как и она его – хорошим другом. Илья всегда переживал за неё – на любых стартах, находил ошибки раньше судей и расстраивался эмоциональнее кого угодно, если что-то шло не так. Да что уж там, они и вовсе знали расписания друг друга наизусть. После тренировок часто задерживались в зале, спорили о музыке для программ, обсуждали элементы и то, как не выспались сегодня. Малинин имел привычку таскать ей клубничные батончики. «Обязательно без сахара!» — Как выражалась фигуристка. Изабо умела говорить о своих страхах вслух, и Илья слушал – всегда внимательно, превращая страхи девушки в незначительные препятствия. Он отлично справлялся с ролью опоры и поддержки для Левито, когда она же добавляла в его жизнь легкости и искренности.
На льду Изабо порхала, как бабочка. Даже сейчас. За это он и обожал её катание. Когда она она падает с прыжка, Илья издаёт какое-то нечленораздельное, очень печальное мычание и на мгновение закрывает лицо руками, будто это могло стереть увиденное. Что ж. Теперь он точно должен ей целую упаковку клубники. Она её обожает.
Осталась только Алиса.
Илья с особым интересом ждал её выступления. Он знал – она главная претендентка на золото. Но перед ней каталась Аделия…подруга Гуменника, кажется. Вглядевшись в вышедшую на лед девушку, Малинин снова становится серьёзнее. Притихает. Где-то здесь наверняка должен быть особый зритель. Он бегает взглядом по ближайшим рядам, пытаясь разглядеть знакомую тёмную макушку. И у него получается. Петя оказался ближе, чем он думал – всего на четыре ряда ниже. Петр стоял рядом с русскими девушками, которые тоже когда-то гремели в спорте. Некоторых Илья даже узнал. Задержав взгляд на юноше, он отмечает забавный факт: тот был собраннее, чем сама Аделия. Внимательно наблюдал за ней, нервно постукивая пальцами по ограждению. Не выкрикивал ничего, не жестикулировал. Просто стоял и следил так, будто мог удержать её прокат одним усилием взгляда. Когда Адель заходила на элементы, Петя внимательно прищуривался, буквально замирал, напрягая плечи. Значит, всё-таки нервничает. Не такой уж непоколебимый. Илье даже захотелось улыбнуться этой картине. Его спокойствие всё-таки можно пошатнуть? Это было…неожиданно мило. «Наверное, он хороший друг», — подумал Илья, возвращая взгляд на уже начавшую программу Адель.
Он не собирался следить так внимательно. Честно. Но взгляд всё равно цеплялся.
Её прокат действительно отличался от прокатов других девушек. Настоящий профессионализм, скорость, чистая техника самообладание, которому можно позавидовать. Даже музыка красивая. Илья даже затаил дыхание.
Четверной.
От этого прыжка зависело её место на пьедестале. Это понимали все.
Заход, толчок…
Упала.