Глава 23. Я и *PCL-R. (1/2)
Некоторые сердца не ломаются — потому что внутри них нечему треснуть.
Они не чувствуют страха, вины или любви.
Они просто бьются — чтобы поддерживать жизнь тела, в котором давно уже нет человека.
Принято считать, что человек — это венец эволюции, существо, наделённое высшим даром: способностью чувствовать чужую боль как свою.
Мы называем это человечностью.
Мы строим на этом мораль, законы и религию, свято веря, что внутри каждого, даже самого пропащего мерзавца, теплится искра божья, которую можно раздуть в пламя сострадания.
И мы катастрофически ошибаемся.
В природе существуют виды, которые идеально мимикрируют под окружающую среду. Орхидейный богомол похож на цветок: его лапки словно лепестки, а тело нежно-розового цвета.
Для чего он такой красивый? Чтобы им любовались сородичи и люди?
Нет.
Для тех, кто слабее, для тех, кто по наивности подойдёт слишком близко… для тех, кто станет едой.
В каждом существующем виде природа создала идеального охотника. Можно сказать, санитара, который отвечает за естественный отбор.
В нашем виде такие тоже есть.
Нет, это не жуткие монстры, которые живут под кроватью и не страшные чудовища из тёмных лесов. Они ничем не отличаются от обычных людей. Внешне. Они носят идеально отглаженные рубашки, очаровательно улыбаются и виртуозно имитируют человечность. И они смотрят на нас, как энтомолог на редкого жука — с интересом, но без жалости.
Для них люди не личности. Это инструменты. Ресурсы. Всего лишь декорации в их личном театре. Они изучают нас так, как мы изучаем повадки лабораторных крыс: они знают на какую кнопку нажать, чтобы вызвать слёзы, и какую струну дёрнуть, чтобы получить преданность. Они виртуозно исполняют симфонию человеческих эмоций, оставаясь при этом абсолютно глухими к самой музыке.
Самое пугающее — это не ярость, которой у них часто нет, а их спокойствие. Их взгляд, лишённый того самого «человеческого» тепла, которое мы привыкли считывать на подсознательном уровне. Это взгляд акулы в кристально чистой воде: холодный, оценивающий, безукоризненно выискивающий жертву.
А мы ведь даже пытаемся их понять, найти в их прошлом травмы или оправдания, потому что наш мозг отказывается верить в существование пустоты. Мы ищем душу там, где есть только голый расчёт и отточенные рефлексы выживания. Но реальность такова, что рядом с нами, в тех же офисах, вагонах метро и уютных гостиных, живут существа, для которых наши «святыни»: милосердие, эмпатия, мораль — лишь забавные правила игры.
Они хищники, которые не прячутся в лесах, потому что городские джунгли — гораздо более урожайное место.
И главная их сила не в отсутствии совести. Их главная сила в нашей наивной уверенности, что они такие же люди, как мы.
Санджи сильно зажмурился. В голове будто развернулась мини-кузница, и какой-то особо рьяный кузнец сделал из его мозга наковальню. Ну… если его вдруг не убьёт Дофи, то головная боль точно выполнит эту задачу.
— Что ж ты мне такое подсыпал? — хрипло спросил Блэклэг, тряхнув головой, и мутно глянул на своего пленителя.
Тот даже не поднял глаза, лишь продолжил с повышенным интересом разглядывать стальной скальпель.
— Клофелин.
— Точно, — хирург усмехнулся и опустил голову. — То-то, думаю, вкус знакомый… и не помню нихера… Только ты, кажись, переборщил.
Кехана как-то плотоядно ухмыльнулся и легко провёл острием по ладони. Прямо по одной из складок. Кажется, всякие разные шарлатаны и впечатлительные барышни с мистическим мышлением называют её линией сердца. На коже выступили совсем небольшие рубиновые капельки. Улыбка стала шире.
— В самый раз. Тебе нужна доза побольше, вдруг выберешься. Ты ведь военный, да, Санджи? — серые глаза, наконец, глянули на привязанного к стулу Блэклэга.
Маленькая завитушка на брови едва заметно дёрнулась.
— С чего ты взял?
— Ну, Санджи, давай будем честными. Говорят, перед смертью нужно покаяться, — Дофи развернул свой стул и сел прямо напротив доктора. — Просто я вижу… То, как ты ходишь, стоишь. Плюс я видел твою карту… Травма позвоночника, ты вряд ли получил её во время бейсбольного матча между отделениями, — Кехана хмыкнул.
Блэклэг, конечно, с трудом, но соскрёб со своего, отравленного клофелином, внутреннего мира остатки врождённого скотства и едко хмыкнул.
— Звучит, как херня полная.
— Точно, — Дофи с лёгкой улыбкой кивнул. — Но самое главное… я уже болтал с твоим сослуживцем.
Координатор с издёвкой заковычил пальцами слово «болтал», а у Санджи в этот момент внутри всё оборвалось, будто каждый орган сместился на сантиметр вниз.
— Зефф…
Доффи усмехнулся и мотнул головой.
— Неет, не с твоим отцом. Сержант Коулсон. Помнишь такого? Он мне много чего рассказал. Об Ираке, о том, как базу подорвали. О том, как парень-санитар его из-под завала вытащил, а потом вёл через пустыню.
Горло дёрнулась от нервного глотка.
— Рик. Его же… — голубые глаза взглянули прямо в серые, — его убили.
— Маньяк, да? — Кехана насмешливо поморщил нос и откинулся на спинку стула. — Серийный убийца, Дон Кихот… псих. Меня, вообще, по-разному называли.
Санджи сильно закусил слизистую щеки.
Он был на похоронах Коулсона. Не мог отказать себе в возможности проводить товарища. Конечно, он пришёл как врач, ведь как сослуживец он давно умер. Сержанта тогда хоронили в закрытом гробу… Сказали, тело слишком изуродовано. Блэклэг вообще не мог поверить во всё происходящее. Думал, копы ошиблись или это вообще чей-то идиотский розыгрыш, ведь так не могло случиться... Рик Коулсон прошёл ад и вернулся, потом пережил сложнейшую операцию и снова выжил. Такие не могут стать жертвой маньяка, не могут умереть вот так… Санджи перевёл взгляд на поблескивающий в свете настольной лампы набор скальпелей… А он сам ведь тоже, похоже, умрёт… вот так. После всего.
— Давно о тебе не слышал. То есть о Дон Кихоте. Думал, помер где-то или всё-таки посадили… Знаешь, никогда бы на тебя не подумал, Дофи, — Блэклэг прикрыл глаза и повёл замлевшими плечами.
— А ты думаешь, как выглядят убийцы, Санджи? Монстры со звериными рожами? — Кехана обворожительно улыбнулся. — Нееет, мой друг, твой сосед Рихард, с которым ты играешь в покер на выходных, вполне может расчленять детишек у себя в гараже.
— Нет у меня такого соседа, — буркнул хирург, приоткрыв один глаз. — И я не играю в покер.
Дофи равнодушно пожал плечами.
— Не суть, ведь мысль мою ты понял.
Санджи понял. Очень хорошо понял. У убийц не звериные рожи, у них нет острых когтей и клыков. Чаще всего у них открытые улыбки и добродушные лица. Только если присмотреться… сильно присмотреться… в их глазах можно увидеть космическую пустоту и отблески непрекращающейся жажды крови.
— Почему?
— М? — светло-серые глаза безразлично глянули на Блэклэга.
— Почему я, Дофи? — тихо спросил Санджи, прожигая взглядом свои колени. — Почему Коулсон? Мы с тобой так долго работали вместе, почему сейчас? Я тебя чем-то обидел? Или ты нам с Риком за что-то мстишь?
Кехана хрипло рассмеялся и с сильным нажимом потёр лицо. Бледная кожа тут же пошла красными пятнами, а туманные глаза снова с интересом оглядели связанного по рукам и ногам врача.
— Потому что. Тебя устроит такой ответ? — Дофи хищно оскалился. — Кто тебе, Блэклэг, сказал, что дело в вас? Вы просто… подходите.
Санджи, конечно, не мог знать, но как только на его груди появился прямой разрез, как только главный врач одной из самых крупных больниц Нью-Йорка взял в руки скальпель впервые за пять лет и стащил своего хирурга со смертного одра, психопатический разум Дофи Кехана стал видеть в Санджи Блэклэге совсем другого человека.
*
Со стороны Манхэттена снова раздалась череда хлопков, и яркие разноцветные вспышки осветили иссиня-чёрное небо и усталое лицо с тёмно-серыми, запавшими от хронического недосыпа глазами. Он сначала сильно зажмурился, а потом медленно поднял тяжёлые веки. Иногда он сам себе напоминал древнего вампира, которому мешает яркий свет и дурацкие людишки (что почему-то пьют кровь из него, а не наоборот) и вообще ему часто хотелось залезть во что-то напоминающее гроб и проспать веков десять. А может никогда и не просыпаться…
Ло тяжело вздохнул и глотнул газировки, которую в каком-то непонятном порыве эстетики (или сублимации) перелил в бокал для виски.
— Ну ладно, я бессмертный… понь и живу в клинике в выходные и праздники, — Трафальгар покосился в сторону соседнего кресла, — ты-то тут чего? Рождество же.
Женщина, сидевшая рядом, с наслаждением скинула туфли на высоком каблуке и вытянула ноги, разминая затёкшие от неудобной обуви стопы.
— Я отмечаю другого числа, — Робин тоже отпила газировку из квадратного стакана и откинулась на спинку кресла. — Да и у Френки какие-то дела сегодня.
Трафальгар только понимающе хмыкнул и замолчал, снова отвернувшись к окну. Да, он уставал от людей, но сейчас Нико был даже рад. Чаще всего одиночество было для него, как тёплое пуховое одеяло, которое мягко окутывает и не пускает холод внешнего мира. Вот только иногда оно было слишком тяжёлым и душным, даже душащим. Иногда хотелось выбраться.
— Что-нибудь слышно о Блэклэге? — тихо спросил Ло.
На самом деле он волновался. Сильно. Конечно, он успокаивал себя тем, что белобрысая скотина, вероятнее всего, развязалась и свинтила в очередные алкогольные дали. Но внутри будто поселилась какая-то вредная кошка и периодически шкрябала где-то в желудке. Трафальгар потёр ладонью место под грудиной. Может, зря он съел пудинг в столовой? И волнение за внезапно пропавшего главного хирурга ни при чём?
Робин тяжело вздохнула и отрицательно качнула головой.
— Не понимаю, что происходит. Медсестра Розе сказала, что Луффи уехал с офицером, а Педро снова поехал к Санджи домой, на случай если тот вернётся, — психиатр задумчиво вглядывалась в пузырьки газировки, как в кофейную гущу, и будто по ним пыталась выяснить местонахождение своего проблемного пациента. — Но Виола явно что-то не договаривала. Белая была как стена…
Внутренняя кошка скребла уже в районе пищевода. Ло с трудом сглотнул.
— Если он запил, я его уволю. В этот раз точно, — буркнул главврач и залпом допил содовую, пытаясь унять першение в горле.
Робин на эту угрозу лишь усмехнулась.
— Не уволишь. Он твой друг.
— Если ты не явишься ко мне через три недели, я тебя найду и выпотрошу.
В ответ светло-серые глаза лишь насмешливо прищурились.
— Ничего ты мне не сделаешь, Ло. Я твой друг.
Ло растерянно сморгнул, накатившее отчего-то воспоминание и повернулся к внезапно грохнувшей о стену двери.
В сознании, обделённом эмпатией, мир лишён красок, но полон чётких линий. Там, где обычный человек видит личность, историю и живую душу, «хищник» видит лишь функционал. Для него реальность — это чертёж, в котором нет места случайностям или чувствам, а есть только цели и препятствия.
Главная иллюзия, в которую погружают психопаты свою жертву — это видимость человеческого тепла. Но это не тепло живого существа, а кинетическая энергия работающего станка.
Они изучают наши реакции с методичностью патологоанатома: они знают, какая мышца на лице отвечает за страх, и какой тон голоса вызывает доверие. Для них наши эмоции — это лишь шум, который мешает сигналу, или рычаг, за который можно потянуть, чтобы механизм сработал в нужную сторону.
Самое пугающее в их логике — это её абсолютная, стерильная чистота. В ней нет гнева, нет ненависти в нашем понимании. Если они разрушают чью-то жизнь, они делают это не из злобы, а из глубокого убеждения, что этот «объект» мешает общей композиции их личного замысла. Для них люди — это детали сломанных часов, которые нужно переставить, заменить или просто выкинуть, чтобы стрелки снова пошли так, как им кажется правильным.
Они живут в вечном настоящем, где нет вины за прошлое, потому что прошлое для них — лишь архив данных, а не груз на сердце. И когда такой хищник смотрит на свою жертву, он не видит боли. Он видит геометрию разреза. Он видит биологическую массу, которую нужно привести в соответствие с его идеальной, выжженной дотла внутренней картиной мира. В этом мире нет Бога, нет Дьявола — есть только тот, кто держит скальпель, и те, кто должен стать материалом для его безумной реставрации реальности.
Луффи запустил руку в вазочку с орехами и быстро сунул пригоршню в рот, да такую большую, что даже челюсти с трудом её перемололи. Зато хруст почти на минуту сменил давящую тишину, накрывшую кабинет главного врача. Монки шумно сглотнул и потянулся за очередной порцией арахиса.
— Перестань, — Ророноа резко прервал очередную попытку парамедика всё-таки впасть в спасительное ореховое небытие.
— Отстань, я нервничаю, — буркнул Луффи и, плюнув окончательно на манеры, забрал вазочку в единоличное пользование, как самое драгоценное сокровище.
Ло словно заворожённый проследил за перемещением стеклянной пиалы со своего стола на колени Монки и растерянно моргнул. Череп будто был набит ватой, во рту пересохло, а уши заложило, словно он находился глубоко под водой. Трафальгар совершенно не понимал, что происходит, почему в его кабинет среди ночи внезапно ворвались хорошо знакомые и совершенно незнакомые (Ло скользнул взглядом по парню в больших круглых очках, который представился как детектив Хиро) мужчины и почему офицер Ророноа с непонятным обвинением в голосе говорит о похищении Блэклэга.
— Я… мне кажется, я вас неправильно понял, — Трафальгар небрежно мотнул головой, будто пытался вытрясти из ушей несуществующую воду и опёрся на подоконник. — То есть похищен?
Зоро, опасно прищурившись, как тигр перед прыжком, следил за каждым движением главного врача.
— В прямом смысле похищен. Дон Кихотом, — сухо ответил он и внимательно всмотрелся в тёмные глаза. — Слышал о таком?
Трафальгар слышал. Слышал краем уха, видел краем глаза заголовки, но совершенно не проявлял интереса к «местной знаменитости». Помочь жертвам он все равно не мог, дедуктивными навыками не владел, так что в поимке преступника был бесполезен, а потом вообще началась пандемия, и последнее, о чём задумывался Ло — это рыскающий по подворотням маньяк.
Он точно знал лишь об одной жертве. Сержант Коулсон был знакомым Блэклэга, и они даже совместно его оперировали и всё прошло хорошо. А через пару месяцев Санджи внезапно отправился на похороны.
— Слышал, но давно. Лет пять назад, — растерянно сказал Трафальгар.
Ророноа напрягся ещё сильнее. У Ло вообще взникло стойкое ощущение, что ещё чуть-чуть и полицейский достанет табельное оружие и по неизвестным пока причинам шмальнет ему в голову.
— Слышал, значит… а ты слышал, Трафальгар, что все пятнадцать жертв — это твои пациенты? — практически прорычал Зоро и, подорвавшись с кресла, резко приблизился к Ло. — Дока ведь тоже ты оперировал.
Трафальгару на секунду показалось, что офицер его ударил. Хорошенько так. Наотмашь. Что в глазах потемнело, а сознание помутилось, ему ведь тоже показалось, да? Ло отшатнулся от полицейского и навалился на подоконник.
А нет, не показалось…
— Луффи, лови его!
Резкий запах аммиака проник в мозг, очищая каждую извилину от тяжёлой вяжущей темноты обморока. Он сильно зажмурился, а потом с трудом приоткрыл глаза, сразу же натыкаясь на холодно-профессиональный васильковый взгляд.
— Ло, ты в порядке?
Тот лишь буркнул что-то неразборчивое и попробовал встать (ладно, может не встать, но хотя бы приподняться).
— Слушайте, на обмороки нет времени, — недовольно бросил Ророноа, стоя у подоконника, возле которого и растянулся в бессознании главный врач. — Не смей свалиться ещё раз, прежде чем ответишь, как ты можешь быть связан с психом с циркулярной пилой подмышкой.
— Не, пила явно хирургическая, — знающе проговорил Луффи, сидя на полу возле Ло. — Траффи, давай напрягись, ты точно знаешь, кто это может быть.
— Я вообще не понимаю о чём речь! — рявкнул Трафальгар и рывком поднялся. В глазах тут же потемнело, и если бы не крепкая рука, подхватившая его под локоть, он снова бы позорно рухнул на пол.
— Объясняю ещё раз для непонятливых и тугослышащих, — Зоро недобро прищурился, сильно сжимая пальцами руку главного врача. — Дон Кихот, пятнадцать жертв и все они твои пациенты. Неужели ты не знал, что они убиты?
Ло резко выдернул руку из хватки офицера.
— Естественно нет, — рыкнул он прямо в недовольное покрытое шрамами лицо и пошёл к своему столу.
Врачи практически никогда ничего не знают о будущем своих пациентов. А особенно хирурги. Они ведь не творцы, следящие за судьбой своего создания. Они механики. Механик не следит за отремонтированным авто, он просто переходит к следующему. Если бы Ло пропускал сквозь себя судьбы всех, кто прошёл через его руки, он стал бы постоянным клиентом отделения Робин.
— Ладно, начальник, не рычи, — Зоро как-то попустил свои гневные порывы и уселся напротив Трафальгара. — Я тебя ни в чём не обвиняю…
Ло скептически вздёрнул бровь и скрестил руки на груди. А он как-то и не заметил. Судя по предыдущей риторике офицера, будь его воля, главному врачу было бы уже приготовлено тёплое место где-нибудь в Алькатрасе<span class="footnote" id="fn_41280252_0"></span>.
— …пока, — Ророноа не сводил взгляда с Трафальгара, будто старался просверлить дополнительное отверстие где-то между глаз. — Мне просто нужно понять, какие дела тебя могут связывать с маньяком…тут явно что-то личное. У тебя есть враги? Может, тебе кто-то мстит… вот так.
— Конечно, у меня есть враги, — в ответ раздражённо фыркнул Ло. — Целая куча. От пациентов и их родни до представителей власти. И большая их часть — форменные психопаты. Потому что я врач, офицер Ророноа.
Зоро сердито поджал губы. Лохматый прав. Врачи в списке самых ненавистных категорий населения занимали место где-то между политиками и мигрантами (и Ророноа не хотелось думать о том, что в подобном списке полицейские стабильно занимают первое место). Но одно дело написать кляузу в управление или подать на врача в суд и совсем другое — лишить кого-то жизни. Ло должен был капитально так нагадить в кашу Дон Кихоту, чтоб тот выбрал настолько кровавый и безумный способ мщения.
— Не думаю, что дело в мести, — послышался сбоку глубокий голос.
Зоро моргнул и растерянно повернулся в сторону звука и будто только сейчас заметил женщину, которая тихо сидела в одном из кресел.
— А вы, дамочка, собственно кто? — спросил он, разглядывая незнакомую пока мадам.
Женщина улыбнулась и пристально всмотрелась детектива, словно собиралась залезть ему в голову, ощупать каждый участок черепной коробки изнутри и просмотреть каждую его мысль под лупой. И лучше бы ей этого не делать.
— Я собственно местный психиатр. Доктор Нико Робин. И Вы, офицер, не представляете, как мне жаль, что мы не познакомились раньше.
Полицейский нахмурился и тут же вспомнил это имя и даже номер телефона. А ещё вспомнил, что данный номер в мобильном дока был мало того, что подписан как «не брать никогда», так ещё и брошен в блок.
— Ну и почему ты думаешь, что это не месть? — буркнул Ророноа, скрестив руки на груди и полностью переключив внимание на мозгоправа. — Дон Кихот психопат и…
— Вот именно поэтому это точно не месть, — хмыкнула Робин, без зазрения совести перебив умозаключения детектива. — Это нелогично.
— Не думал, что у психопатов есть какая-то логика, — наконец подал голос Коби и на всякий случай открыл блокнот.
Психиатр перевела на него внимательный взгляд васильковых глаз, и теперь уже стажёр пятого полицейского участка Нью-Йорка чувствовал себя, как редкий жук под пристальным изучением энтомолога.
— О, мистер детектив, Вы очень ошибаетесь, — улыбка доктора Нико стала шире. — Они самые логичные люди и в своей логике непоколебимы, — она перевела взгляд на Трафальгара, — поэтому я думаю, что Ло не цель. Он часть ритуала.
Главный врач сокрушённо вздохнул. За свои недолгие (по некоторым меркам) сорок лет жизни он кем только не был. Студентом, врачом, гением хирургии, иродом проклятым, главным врачом, неудавшимся дамским угодником, и форменной сволочью. Но вот частью какого-то извращённого ритуала манька-психопата ещё не доводилось.