Глава 17. Я и окончательное забывание. (1/2)

Мы помним не то, что было, а то, что смогли пережить.

Наша память — штука сложная, непредсказуемая и часто подводящая. Это вам не архив, в ней нет порядка, сортировки по алфавиту и датам. Это скорее старая захламлённая антресоль, которую не дай бог тронуть, и оттуда обязательно свалится какая-нибудь банка с консервацией и шарахнет тебя по темечку внезапно всплывшим воспоминанием. Давно забытым и стёртым из подсознания.

Человеку невыносимо помнить всё. В точности иногда скрыто слишком много боли. И потому часто мы вспоминаем так, как сможем вынести, уберегая свой разум от разрушения. Подменяем. Заполняем пустые пятна собственной выдумкой. Добавляем смысл туда, где раньше его не было. Мы «вспоминаем» сцены, которых не существовало, и забываем те, что стали несущей стеной наших страхов. Так рождаются ложные воспоминания — мягкие вымыслы, чтобы жить с собой стало хоть немного проще.

На самом деле, ничуть не страшно что-то забыть. Иногда самое страшное — что-то слишком ясно вспомнить.

— Ты когда-нибудь целовался?

На экране небольшого телевизора цифровой футболист побежал совсем в другую сторону и чуть не попал в свои ворота. Смуглый палец жал на кнопку влево. Хотя нужно было вправо. Зоро опустил джойстик. Футболист остановился и тут же остался без мяча.

— Эй! — крикнул парнишка и схватился за консоль, пытаясь вернуть себе перевес в игре. — Ты специально меня отвлёк!

Тёмно-серые глаза со вселенским укором глянули на светло-русого подростка, который сидел, нагло лыбился и забил победный гол в их уже двухчасовой борьбе.

— Ну а что ж ты отвлекаешься, — мальчишка хитро хихикнул и потянулся. — Но на вопрос ответь всё-таки. Интересно же.

Зоро чуть покраснел. Интересно ему.

— Конечно целовался, — самодовольно фыркнул юный Ророноа, пытаясь за бравадой спрятать накатившее на щёки смущение.

Светло-голубые, почти прозрачные глаза покосились с недоверием.

— С помидорами, что ли?

— Придурок! — Зоро пихнул друга джойстиком в плечо, краснея, как упомянутые помидоры. — С... с Келли из параллельного.

Светлые брови взметнулись вверх

— С Келли? Она ж на жабу похожа! Чего ж она в принцессу от твоего поцелуя не превратилась?

Пока одноклассник и по совместительству лучший друг (возможно, уже бывший) ухахатывался не ахти какому любовному опыту товарища, Зоро хмурился неправильному выбору предполагаемого объекта интереса. Келли действительно похожа на жабу. Да и вообще, если честно, девчонки его особо не волновали. А вот... Ророноа аккуратно глянул на веселящегося парня.

— Ой, Зоро, насмешил, — друг утёр выступившие от смеха слёзы. — Я вот, например, не целовался... и нет тут ничего такого.

Парнишка подтянул ноги к себе и положил подбородок на колени, продолжая мягко улыбаться. Голубые глаза задумчиво скользили по экрану старого телевизора.

— Мне знаешь, что интересно всегда было?

Зоро повернул голову на вопрос. В комнате почему-то стало совсем тихо. Вечернее майское солнце заливало пол оранжевым светом, и в лучах летали пылинки. А ещё эти лучи отражались в светло-голубых глазах, делая их глубже... лазурными. Как у... Кого?

Комната на миллисекунду будто сломалась. Словно на неисправном экране прошла помеха. Зоро моргнул.

— Ты сегодня какой-то любопытный, — Ророноа хмыкнул и отвернулся.

На одноклассника почему-то было странно смотреть. Будто всё, что происходило, было не на самом деле. Ведь Зоро почему-то совсем не мог вспомнить... как зовут его лучшего друга. В какой-то момент имя будто корова языком слизнула из памяти. Ророноа нахмурился. Как они оказались у него в комнате, он почему-то тоже не помнил.

— Да просто мне интересно, как носы не мешают, — парнишка повернулся к другу и постучал пальцем по своему носу.

Зоро безразлично дёрнул плечом. В голове было мутно, словно он жахнул стакан виски. Стоп! Какой виски ему же двенадцать?!

— Ну, видимо, не мешают, — буркнул Ророноа, пытаясь сморгнуть туман перед глазами.

— Слушай, может... — голос друга стал тихим, как и всё в этой комнате. За окном даже шума машин не было слышно. Будто каждый звук засасывало в непонятный вакуум, — может, проверим?

Зоро резко выдохнул и повернулся к парню.

— Чего?! Ты что... это ж...

— Ой, хорош. Разошёлся, — буркнул одноклассник и отвёл взгляд. — Я ж тебе не банк ограбить предложил. Просто... Ну, представь, как мы потом перед девчонками можем опозориться... Чисто как эксперимент... Чё такого...

Да плевать ему, что будут думать эти девчонки! Ведь... Зоро смотрел на друга и снова заливался краской... Для него это точно будет не эксперимент.

— Ну конечно, если тебе слабооо... — голубые глаза хитро сверкнули.

Зоро фыркнул и придвинулся.

— Мне-то не слабо. Я тебя так засосать могу!

Парнишка снова расхохотался.

— Смотри, сосало не сломай только, — еле отсмеявшись, проговорил друг и глянул на Зоро.

Тот посмотрел в ответ.

В комнате снова стало слишком тихо. А голубые глаза оказались слишком близко. И на губах осело чужое дыхание.

Не мятное... А почему должно быть мятное?

Зоро лизнул нижнюю губу. Он не знал.

— Только не смейся, — прошептал друг и подался вперёд.

Да какие тут шутки?! Ведь он же... Зоро поднял взгляд на парня, который уже прикрыл глаза и тут же зажмурил свои. Ведь он же так хотел...

Губы мягко коснулись друг друга. В голове зашумело, а сердце застучало так сильно, что заложило уши. И за этим шумом и стуком Зоро не услышал шаги. И звук открывающейся двери он тоже не услышал.

Только когда их невинная нежность резко прервалась, Зоро понял, что что-то не так. Он непонимающе открыл глаза и глянул на друга. Тот отпрянул на несколько шагов от Ророноа, как чёрт от распятия, и ошарашенно смотрел в ответ. И никто из них не решался посмотреть в сторону входа.

— Тебе пора... — громом прогрохотало сверху. Кажется, он даже назвал имя одноклассника, но оно снова ускользнуло от слуха Зоро.

Друг кивнул и, быстро встав и прошептав «увидимся, Зоро», вылетел за дверь. Младший Ророноа прикусил губу. Почему-то где-то глубоко внутри он точно знал, что они больше не встретятся.

Поворачиваться в сторону двери было очень страшно. Зоро знал, кто сейчас прожигает его тёмным холодным взглядом и не произносит ни слова. Араши Ророноа.

Его отец.

Мальчик прикрыл глаза и не смел пошевелиться, стараясь даже не дышать.

Старший офицер полиции Денвера ненавидел слишком много вещей в своей жизни. Иногда Зоро казалось, что его отец состоит только из ненависти и дешёвого пива. Он ненавидел всё: демократов и республиканцев, законников и анархистов, американцев и иммигрантов. Он ненавидел свою дочь только потому, что она дочь. Но первое место в списке его ненависти делили гомосексуалисты (потому что, по его словам, сам факт их существования был противоестественен, и именно поэтому лучший некогда друг в один день просто умер для старшего офицера Ророноа) и Зоро (потому что тот фактом своего рождения был виновен в смерти, возможно, единственного человека, которого Араши любил). А тут эти два пункта стали одним.

— Снова в подвал?

Зоро собрал остатки храбрости и задал, по сути, риторический вопрос, наконец посмотрев на отца. Высокий черноволосый мужчина с нескрываемой ненавистью и презрением смотрел на мальчика.

— Нет.

Комната снова пошла помехами.

Нос забил запах сырости и прелой земли. А ещё почему-то мокрой хвои. Солнце уже скрылось за верхушками высоких деревьев. Зоро проследил взглядом уход небесного светила и еле сдерживал рвущуюся из горла истерику. Но мужчины не плачут. Даже когда им двенадцать. Даже когда сегодня они, возможно, умрут.

Младший Ророноа снова не помнил, как оказался здесь. Только он был в своей комнате, и вот он где-то посреди леса, скованный страхом. Вообще, Зоро любил этот лес и знал его как свои пять пальцев. С... (он всё никак не мог вспомнить имени) Другом он исследовал здесь каждую тропинку и, возможно, даже залез на каждое дерево, как бешеная макака. Но сейчас он был тут не с вечным своим напарником по играм и от леденящей паники вряд ли бы нашёл выход из знакомого с детства леса.

Зоро поднял испуганный взгляд на отца. Картинка перед тёмно-серыми глазами продолжала рябить и исходить помехами. Будто всё, что происходило, было смонтировано, склеено из остатков старой плёнки. Будто всё это было постановкой, неправдой. Ророноа задавил позорный всхлип. Пожалуйста, пусть всё это будет неправдой.

Ведь не может же быть правдой то, что Араши взял свой личный старый револьвер и сейчас, будто в замедленной съёмке, проверял барабан. Не может же быть правдой то, что они были где-то в глубине леса, за глухой стеной деревьев, где их вряд ли бы нашли даже с собаками. Не может же быть правдой то, что в землю была воткнута лопата, и почему-то именно она пугала сильнее всего, как крест на свежем захоронении. И совсем не могло быть правдой то, что старший офицер полиции задумал убить своего сына. Не правда же?

Зоро с усилием сглотнул ком нервного срыва, застрявшего в горле.

— Отец...

— Что? — безразлично отозвался Араши, не собираясь отрываться от процесса. Почему он вытаскивал пули?.. — Хочешь мне что-то сказать?

Зоро куснул щёку.

Ничего нельзя говорить. Нельзя просить или умолять. Потому что ты уже виновен, Зоро.

— Ты убьёшь меня? — тихо спросил мальчик, глядя на сухую иглицу, застилающую землю. Вот в ней его, похоже, и похоронят.

Араши хмыкнул.

— Надо бы. Кто ж знал, что ты заразишься от своего крёстного... А заразу... эту чуму, — старший Ророноа оскалился, — нужно вырезать сразу.

Он и есть чума. Зараза. Неправильный. Ненормальный.

Зоро сглотнул. Он всегда знал, что такого отец ему точно не простит. Поэтому, когда впервые он посмотрел на своего друга, как не на друга, а как на кого-то большего... того, кого хочется целовать по-взрослому, обнимать по-настоящему и просто быть постоянно рядом, Зоро понял, что это конец. Он гнал от себя эти мысли и странные желания, как прокажённых, стараясь, чтобы даже в движении ресниц не было заметно его особой неправильной симпатии. Но сегодня всё полетело в пропасть. Перед глазами снова мигнуло. По реальности прошла очередная помеха.

— Но я дам тебе шанс, парень. Покажи, что хоть что-то мужское в тебе всё-таки есть. Что ты можешь встретить смерть, не опустив глаза. И может быть, Господь тоже даст тебе возможность выжить, — хрипло проговорил старший офицер и, прокрутив барабан, наставил оружие на сына. — Или ты всё-таки чёртова баба, которая хочет принимать члены. Тогда просто скажи, и я застрелю тебя, как суку.

Мальчик сильно сжал челюсти, чтобы унизительно дрожащий подбородок не выдал его страха. Холод просачивался сквозь подошвы кед, будто земля под ним уже стала могилой. Хотелось бежать, спрятаться, закрыть голову руками и кричать. Просить отца остановить этот бред. Умолять поехать домой, к Куине, но это стало бы для него приговором. Зоро посмотрел прямо в дуло револьвера и быстро моргнул, прогоняя из глаз скопившиеся слёзы.

— Я готов.

Араши ухмыльнулся и нажал на курок.

Щелчок.

Зоро хотел зажмуриться, но даже не моргнул. Сердце сначала замерло, а потом забилось так быстро, что, казалось, сейчас вырвется из грудной клетки и побежит к выходу из леса, как испуганный заяц.

Он жив?

Уголки губ задрожали. Абсурдно захотелось рассмеяться, а потом расплакаться. А может сделать всё одновременно. Но главное, он же вернётся домой. Конечно, он ничего не расскажет Куине, но ведь он её увидит. И он будет хорошим сыном и никогда больше не совершит такой ошибки. Вот только бы вернуться домой.

Трещащий звук крутящегося револьверного барабана быстро вывел из раздумий. Зоро поднял глаза и снова посмотрел в черноту оружия, которое готово было выстрелить.

Нет... нетнетнетнет! Он же выиграл! Выжил! Это... Это...

— Это нечестно, — тихо проговорил Зоро, не в силах больше держать слёзы, которые всё-таки покатились из уголков глаз.

— Ты мне будешь рассказывать о чести, щенок? — Араши криво ухмыльнулся, и его лицо стало напоминать маску. Безжалостную маску садиста. Или, может, это и было его нутро, а добропорядочная оболочка старшего офицера просто развалилась? — Всё закончится, когда я скажу.

Зоро тихо всхлипнул и закусил щёку. Он точно знал, когда всё закончится. Когда отец его застрелит.

Щелчок.

Сердце замерло. Лес снова пошёл помехами.

Ещё один щелчок, а потом ещё. Мальчик уже сбился со счёта. Уши закладывало от хода пустых камор<span class="footnote" id="fn_39667117_0"></span> и крутящегося стрекота. Чёрные глаза напротив отливали космическим холодом и сверкали азартом. Араши уже перестал наказывать сына, сейчас он играл с Судьбой, с Удачей, а возможно, с самим Богом, который очень не хотел отчего-то забирать младшего Ророноа.

Зоро не знал, сколько прошло времени. Слёзы застилали глаза или это в голове было настолько мутно, что в накативших сумерках всё слилось в непонятное пятно.

Он так устал. Хотелось упасть на колени, которые с каждым щелчком дрожали и подкашивались всё сильнее. Ему надоело. Тёмно-серые глаза в очередной встретились с иссиня-чёрными. Мальчик смотрел с усталостью, его отец – с нескрываемой злостью. Ладонь снова проехалась по уже нагретой стали. Зоро глубоко вздохнул и уже краем сознания почему-то точно знал, что эта попытка будет последней.

Громкий хлопок.

Жёлтая вспышка успела ослепить окончательно теряющего сознание и падающего на холодную землю мальчика.

Пуля разнесла в щепки кору на стоящем сзади дереве.

Память — спутник ненадёжный. Она не спрашивает, когда вернуться и на каком моменте отключиться. И часто самое ужасное воспоминание однажды обрушивается на тебя как страшная лавина, погребая под собой твоё привычное настоящее. Память не всегда работает на человека. Иногда это ловушка, из которой мы не можем выйти без крика.

— Зоро!.. Зоро!

Его кто-то звал. Наверное, Куина.

Ведь это она его нашла, так она сказала. Он два дня провалялся в лихорадке, почти не приходя в сознание. Отец, видимо, бросил его в лесу, когда он просто потерял сознание перед последним выстрелом. Значит, это точно Куина. Нужно просто открыть глаза.

— Зоро! Офицер Ророноа! Просыпайтесь!

Но он же не спит. Он всё слышит, просто почему-то не может разлепить веки. И почему Куина зовёт его офицером? Офицер – его отец, а не он. Он ведь не отец. Он не такой.

— Зоро! Зоро, просыпайся!

Стоп, это не сестра. Кто-то другой. Молодой, даже мальчишеский голос звал его. Кто это? Может это... Друг, имя которого он так и не вспомнил? Перед глазами всплыл образ светлого парнишки, который нежно улыбался в лучах летнего солнца. Но картинка вдруг привычно мигнула, и образ стал меняться. Волосы посветлели, и солнце будто окончательно в них запуталось. А глаза стали насыщеннее, цвета безоблачного неба.

Кто это?

Зоро уже порядком надоела эта амнезия. Кто ты? Незнакомец был гораздо старше его одноклассника, и к нему тянуло. Так сильно. Хотелось провести пальцами по небритой щеке и...

Нет! Нельзя! Ведь его снова накажут. Он точно его убьёт.

Ророноа мотнул головой. Образ никуда не делся, а собственные пальцы бесконтрольно потянулись к светлым волосам, немного убирая их с лица и открывая бровь, на конце которой была маленькая...

— Завитушка, — прохрипел Ророноа и распахнул глаза.

Коби резко выдохнул и в облегчении рухнул на стул, прикрывая лицо ладонью. Наконец-то всё закончилось.

— Офицер, Вы... Вы в порядке? — взволнованно спросила Куреха, склонившись над тупо моргающим полицейским.

В порядке? Он в порядке?

Зоро сморгнул застывшую перед глазами мутную пелену и попробовал встать с кушетки. Теперь он всё вспомнил. Тогда он не потерялся в лесу. Тогда на него напал зверь не с жёлтыми глазами, а с чёрными.

— Я... — Ророноа провёл ладонью по лицу. Его щёки были влажными. Он что, плакал? — Доктор Куреха...

Психолог присела на стул, пытаясь унять дрожь в пальцах. Она полчаса не могла вывести копа из глубокого транса, пока тот рыдал навзрыд и просил кого-то остановиться. И впервые за всю свою профессиональную карьеру действительно испугалась. Что бы сейчас не вспомнил офицер, это, по всей видимости, было краеугольным камнем его психики. И она разрушила это основание. Снова. Возможно, она только что сломала жизнь очередному человеку.

— Да, офицер.

— Вы должны завтра прийти в участок и дать показания. Возможно, мы сможем найти ещё жертв... — офицер как-то странно глянул в угол комнаты и быстро отвёл взгляд в пол, сглотнув, — священника... И сможем переквалифицировать дело Фреда в убийство в состоянии аффекта.

Куреха кивнула. Она всё сделает, если есть возможность помочь Фреду. Но сейчас её больше волновал полицейский, который сидел, сгорбившись, на кушетке, сжимал и разжимал кулаки и с каким-то патологическим шоком поглядывал в угол комнаты. В котором ничего не было.

— Офицер, Вы в порядке?

Ророноа глубоко вздохнул. По вискам тёк холодный пот. Тёмно-серые глаза в очередной раз скосились в угол комнаты. Там, оперевшись плечом на стену и скрестив руки на груди, стоял его отец и с кривой ухмылкой прожигал сына полными презрения глазами. Как тогда... много лет назад.

— Да.

*

Память может спасти. Однажды, оказавшись глубоко в жо... нет, опустим настолько удручающие варианты... например, в лесу без всеспасающего и любойвопросрешающего смартфона, наедине с природой и внезапно появившимся напротив медведем, на тебя вдруг накатит твоё скаутское прошлое, и ты вспомнишь, что перед медведем нужно притвориться мёртвым (и желательно обделаться, но там сама ситуация обяжет), а мох на дереве растёт с северной стороны (даже когда не имеешь никакого цензурного понятия, с какой стороны света находится твой дом). Неважно. Твоя память тебя спасла, будь благодарен.

Но чаще всего она убивает. Неожиданно вылавливает из тёмных глубин подсознания самое болезненное воспоминание и разрушает самооценку, здравомыслие, а иногда и саму основу разума.

— Проверь в церкви списки прихожан и младших служек за последние десять лет. Особенно сирот от двенадцати до пятнадцати. Особенно тех, кто быстро ушёл из служения или пропал.

Коби только кивал, невидящим взглядом глядя в окно. Зоро был таким же, как всегда: уверенно вёл машину, успел послать нахер Смокера и его приказ об очередном рапорте и, конечно же, командовал. Будто не он двадцать минут назад не мог выбраться из транса. Будто не он рыдал, как потерявшийся ребёнок.

Хиро медленно моргнул. Это было страшно. Вроде, чего такого?.. Ну, отпустил человек свои эмоции, это ведь даже полезно. Но не в случае его наставника. Зоро для него всегда был неразрушимой скалой, которую не уничтожил бы даже Апокалипсис. Зоро был сильным, как Супермен, стойким, как Рокки<span class="footnote" id="fn_39667117_1"></span> и упрямым, как Наруто (и он бы точно вернул Саске в деревню). И видеть, как такой человек ломается, действительно страшно. Страшно понимать, что в мире не существует не сломленных. Что жизнь перемалывает всех рано или поздно. И вот такие горы, как Ророноа, часто образованы из перемолотой породы. Такие растят и делают себя сами. Назло всем. Коби тяжело выдохнул.

— Эй, парень, ты меня слышал? — чуть раздражённо спросил Зоро, поглядывая в зеркало заднего вида, будто за ними кто-то следил.

— Да, — бесцветно отозвался Коби, уже видя парковку участка и свой пристёгнутый к столбу велосипед. Прости, сенсей, но сегодня никакой работы и мёртвых священников извращенцев. Сейчас он наберёт кучу всякой калорийной дряни и завалится бродить по лесам и тавернам Нильфгаарда<span class="footnote" id="fn_39667117_2"></span>, пока не потеряется или его не затошнит. Иначе ещё немного и это уже он окажется рыдающим на кушетке психолога. — Я всё понял, Зоро.

Машина остановилась у бордюра. Коби открыл дверь и ступил на асфальт. Если бы мог, он бы напился. Но у него была дикая непереносимость алкоголя, и как бы хреново сегодня Коби ни было, сдохнуть он всё-таки не хотел.

— Ты сам-то нормально? — тихо спросил Хиро, выйдя из машины. Глупый на самом деле вопрос, на который он, вероятнее всего, получит такой же глупый ответ.

Зоро в очередной раз глянул в зеркало заднего вида. Араши сидел на заднем сиденье и прожигал сына чёрными глазами. Будто был во плоти. Состоял из мяса и крови. Но это невозможно. Араши Ророноа давно умер. Зоро сильно зажмурился и, медленно открыв глаза, снова посмотрел в зеркало. Отец сидел на том же месте.

— Да.

Часто разрушение разума происходит незаметно. С возрастом всё сильнее это ощущаешь. Концентрация становится ниже, а память хуже. Человек всё меньше вспоминает и всё больше забывает. Только вчера ты был успешным, молодым, здоровым, с острым, быстрым мышлением, а сегодня уже стоишь на перекрестке с табличкой «конец света близок» и пугаешь окружающих воплями и отсутствием базовой гигиены.

И ты не помнишь ничего.

В сознании не осталось адекватности, а только чёрные дыры, которые всё чаще заполняются бредом. И вот шутки о маразме и Альцгеймере – уже не шутки. И главное, ты совсем не понимаешь, в какой момент твой разум стал умирать. Но, конечно, кто-то скажет, что это всё крайности, и не каждый столкнется с таким концом. Определённо. И это ведь даже не самое страшное. Самое страшное – понимать, что ты сходишь с ума. Ощущать, как вроде бы крепкие стеллажи разума, уставленные коробками рациональности, адекватности и четкого мышления, ломаются и падают. Ощущать, как в разуме появляются чёрные дыры, а твоё сумасшествие сидит на соседнем сиденье.

Зоро глубоко вздохнул. Он уже не испытывал экзистенциального ужаса оттого, что видел отца. Он точно знал, что это лишь галлюцинация, игра его разума, который был отравлен внезапно вырвавшимся воспоминанием. Оставалось надеяться, что этот ”токсин” скоро выйдет, как алкоголь с сильнейшим похмельем.

Но нахождение рядом даже иллюзии Араши нервировало. Особенно теперь. Ни он, ни Куина не вспоминали отца. Имя их прародителя негласно было стёрто из истории их маленькой семьи. Араши был, как принято говорить, настоящим мужчиной и отличным полицейским, но он был отвратительным отцом и настоящим ублюдком, который умело скрывал своё истинное лицо от окружающих. Он рано умер, и даже не от бандитской пули. И его смерть стала спасением для них с Куиной. Сейчас Зоро это понял. А ведь тогда он даже скорбел. Правда, недолго. Михоук забрал их сразу после кончины старшего Ророноа и увёз в Нью-Йорк.

Зоро нахмурился. Снова вспомнился его Друг Без Имени. Он ведь его помнил, но плохо, только как небольшой отпечаток в памяти. А вот свой небольшой опыт первого поцелуя совсем нет. А ещё с того дня они больше не виделись... Зоро покосился на молчаливую галлюцинацию.

— Два дня, — с ухмылкой ответил старший (и точно мёртвый) Ророноа на незаданный вопрос.

Зоро слишком резко остановился на светофоре. Чёрт... Голос был настолько реальным, что только сейчас стало жутко. Ророноа глянул на свой страшный мираж. Он был таким настоящим. Слишком материальным. Хотелось протянуть руку (а желательно дать в рожу) и убедиться, что это всё ещё только его воображение. Отец был таким, каким его запомнил Зоро. Крепкий, высокий. Те же чёрные волосы, зачёсанные назад, внимательный и совершенно холодный взгляд. Даже рубашка в красную клетку та же, в которой он был на их ”прогулке”. В которой он был, когда...

— Ты о чём? — хрипло спросил Зоро, надавив на педаль газа. Разговоры с галлюцинацией – это уже шизофрения или пока рано сдаваться санитарам?

Араши прищурился.

— Опять не помнишь, мальчик? Через два дня после моего тебе урока, — чёрные глаза стали совсем мёртвыми, — я умер. Ты же об этом думал?

Ророноа судорожно вздохнул.

Утреннее солнце заливало холл. А вот в гостиной было темно. Будто там всё ещё были закрыты шторы. Странно, отец же просыпается очень рано.

Зоро медленно спускался по лестнице, хмуро моргая на странный синий отсвет из гостиной.

Он проснулся от сильного кашля и дико хотел пить. Спускаться было сложно. Всё тело будто состояло из ваты. Вчера он весь день провалялся в кровати. Нахрена его понесло в лес, он не знал. Знал только, что он, видимо потерялся, а Куина нашла его и привела домой. А потом он заболел, да так сильно, что даже не пошёл в школу. Только настоящий лузер может заболеть летом. Даже не странно, что отец, как всегда посмотрел с презрением и даже не подошёл за весь день к нему. Рядом была только Куина.

Зоро спускался всё ниже, гипнотизируя глазами отсвет. В доме было очень тихо. Но так не может быть. Может, отец проспал?

Младший Ророноа прошёл в гостиную и застыл. Почему-то стало очень холодно. Тело будто оцепенело. Телевизор горел синим светом и, видимо, совсем не понимал, почему проработал всю ночь. Возле кресла валялась неоконченная бутылка пива, и в жидкости отражался синий свет. Зоро нахмурился и медленно пошёл к креслу. Отец что, уснул?

— Пап? — хрипло позвал мальчик.

Араши не ответил. Зоро почему-то стал идти ещё медленнее. Стук сердца закладывал уши. Лужа от пива не давала покоя. Отец никогда не позволил бы случиться такому бардаку.

— Отец?