18. Могила (2/2)

Я забрал этот шанс у матери. Я не имел права этого делать.

То, что сидело в горле, вырывается тяжёлым стоном, а по щекам текут слёзы. Это кажется так неправильно, что я стираю их, будто это секундный порыв тела, но они продолжают идти. Я сразу начинаю хлюпать носом и судорожно дышать. А слёзы идут до самого подбородка, я утираю его, потом тру щёки, пытаюсь скрыть это, но не получается. Ваня, конечно, видит, но молчит. А я сжимаю солёные губы, изнутри их кусаю. Очередной беззвучный хрип. Я склоняю голову. Хватаю землю под пакетом. Плечи трясутся от вздохов. Оно вырывается. Кажется, впервые я не могу это удержать:

— Прости, — говорю, еле вытягивая севшим голосом, — мам, прости, прости. — Слёзы идут только сильнее. — Я не хотел, правда… не так, — я прижимаю руки к лицу, — я не должен был… прости, что так… что так поступил… Прости… но было, было, — я делаю шумный вдох через рот, потом через нос, — я просто не мог… я устал, я не мог, — слёзы попадают на язык, — не мог это терпеть, я устал, я так хотел, чтобы… в-всё закончилось. Но я не думал… что убью тебя. Что всё будет так… но почему… почему ты не… не дала мне уйти? Почему не отпускала? Почему я должен был быть с тобой? Почему… ничего не помогало? Разве ты не хотела… не хотела, чтобы тебе стало лучше? Почему это продолжалось? Почему я… должен был быть с тобой? — Мне не хватает воздуха, я хватаю его ртом. И не могу наполниться. Вдыхаю и едва ли выдыхаю. Сильнее прижимаю руки к глазам. Голова начинает кружиться. Слёзы отступают.

— Лев, — я слышу Ваню со стороны, — выпей.

Я убираю руки. Он протягивает термос. А на его лице… что-то близкое растерянности и удивлению. И меня снова пробирает до слёз.

— И ты, Вань, прости, что я… был таким… что взвесил на тебя столько. Что из-за меня… тебе пришлось всё вспомнить. — Воздуха опять не хватает.

— Ничего… — говорит он, а потом замирает на секунду. Вздыхает. — То есть… не буду врать, это было тяжело, правда, тяжело, но… не ты один за это в ответе.

И я ему верю. Не знаю, от того ли, что у меня нет сил сопротивляться, или от того, что это на самом деле так. Беру термос и отпиваю. Кофе. Тёплый, родной. Как раньше.

— В отношениях два человека, и они оба что-то делают. — Ваня смотрит мне в глаза. Пристально, не отпуская ни на мгновение: — Если делает один, то отношений нет. А раз участвуют оба, то оба несут ответственность. Больше или меньше, но оба. — Он опускает взгляд, а потом снова поднимает. — И ты… не должен всё нести на себе один. Может, я уже не тот человек, с которым ты познакомился, может, я изначально чего-то не мог дать, может, был слишком напорист, но я готов подставить тебе плечо, думаю, сейчас я могу хотя бы тебя выслушать, — он кладёт руку на грудь, — может, между нами больше не будет того, что было раньше, но я готов быть тебе другом. Это значит, что я готов побыть с тобой, когда тебе это нужно.

Я киваю. Потом ещё раз и ещё раз. Слёзы почти не идут, но я всё равно растираю их по щекам.

Я не помню, когда я плакал последний раз. И плакал ли вообще. Кажется, что такого не было. Возможно, действительно не было, а сейчас почему-то случилось.

— Ты аж весь красный. — Ваня говорит мягко. Потом лезет в рюкзак. Достаёт сухие салфетки

Я отставляю термос и беру их. Высмаркиваюсь. Кажется, это длится бесконечность. Бесконечность, в которой я снова начинаю плакать и заканчиваю. Высмаркиваюсь и снова плачу. А в теле… какое-то незнакомое, далёкое от меня облегчение. Будто внутри ни костей, ни органов, будто там пусто, но эта пустота не тревожит, не заставляет лишний раз переживать, наоборот, она будто… будто вдыхает новую жизнь.

Я смотрю на дощечку.

— Как думаешь, — спрашиваю у Вани дрожащим от напряжения голосом, — можно будет… ограждение сделать? И надгробье поставить?

Её фотографий у меня не осталось. Альбом, который был на прошлой квартире, выкинули. Её документы тоже. Нет даже фотографии из паспорта. Нет тех фотографий, где она ещё молодая и красивая. Где у неё ровная, прямая осанка, а волосы аккуратно уложены.

— Думаю, что да, наверное, можно. Главное, договориться, — отвечает Ваня.

«Добролюбова».

И обойдётся это в копейку.

Я опять тру под глазами.

— Тогда хорошо, — роняю, потом смотрю на Ваню. Он неотрывно смотрит на меня. — Хорошо, что мы никуда не поехали… Будут деньги всё сделать.

Лицо Вани будто наливается красками, а потом он улыбается.

— Действительно, так даже лучше. И найти её будет проще.

Звучит так, будто я снова сюда приду.

И почему-то от этой мысли я улыбаюсь. Это тяжело, губы дрожат, уголки подёргиваются. Слёзы всё застилают передо мной. Я вытираюсь рукой.

Конечно, приду. Хотя бы ради того, чтобы сделать это место чуточку лучше, ведь сейчас на него смотреть жалко.

На неё мне смотреть жалко.