Would you even want me looking like a zombie? (2/2)

Наконец, высказав друг другу все идеи и выплеснув остатки энергии, дуэт успокоился. Чанбин, всё ещё ухмыляясь, протянул руку и громко, со звонким шлепком, «отдал пять» Минхо. После этого, подмигнув Хёнджину, он развернулся и поспешил вниз по лестнице к своему верному «Крузаку». Его тяжёлые шаги гулко отдавались в подъезде.

Минхо, всё ещё не в силах стереть с лица непривычно мягкую для него улыбку, отступил в сторону и жестом пригласил Хёнджина войти. Тот, всё ещё слегка запыхавшийся и с горящими щеками, переступил порог.

***

Сынмин потянулся, и в тишине лаборатории хрустнули его позвонки. Каждое движение отдавалось усталой, тупой болью в мышцах. «Чёрт, снова не получается», — пронеслась в его голове невесёлая мысль, окрашенная горьким разочарованием и злостью, которую он давно перестал скрывать даже от себя.

Больше двух месяцев он бился над усовершенствованной формулой сыворотки выносливости — потенциальным прорывом, который мог бы дать их отряду нечеловеческое преимущество. Но один проклятый компонент, один единственный молекулярный фрагмент, упрямо не желал вписываться в идеальную схему, которую он выстроил в своей голове. Все тесты показывали одно и то же: эффект оставался на прежнем, уже достигнутом уровне. Это явно было не улучшение. Это был тупик.

Его лаборатория была погружена в полумрак, окутанный звенящей тишиной, нарушаемой лишь тихим гудением холодильников для реагентов. Освещённым оставался только его островок работы: стол, заваленный приборами, и огромный смарт-экран на стене перед ним. На его тёмной поверхности, словно кровь по стеклу, ползли и вспыхивали трёхмерные химические формулы. Одна из них — та самая, проблемная — была подсвечена тревожным, настойчивым красным цветом. Этот красный свет, отбрасывающий зловещие тени, уже который день словно был выжжен на его сетчатке.

Сынмин с силой провёл руками по лицу, чувствуя, что последние силы уходят. Но сдаваться было не в его характере. Он снова взял в руки тонкие, хрупкие пробирки, поднял мерную пипетку, надел на переносицу свои кибер-очки. Линзы с мягким шипением активировались, и перед его глазами, наложившись на реальный мир, всплыли голографические формулы, показывающие в реальном времени малейшие изменения внутри смешиваемых реагентов.

Он начал процесс снова. Капля. Ещё капля. Нагревание. Охлаждение. Его движения были давно ему знакомы, но в них чувствовалась нервная дрожь переутомления. Он смотрел сквозь линзы, затаив дыхание, надеясь увидеть хоть малейший сдвиг, хоть намёк на правильную реакцию.

На огромном экране, словно насмешка, вспыхнуло то же самое красное предупреждение. Формула снова пошла по неверному пути. Тупик.

Ярость, копившаяся неделями, прорвалась наружу одним мгновенным, сокрушительным всплеском.

— Да ёптвою мать! — его крик, хриплый и полный бессильной ярости, разорвал тишину лаборатории. Рука, ещё секунду назад такая собранная, с силой рванулась вперёд и смахнула со стола всё, что там стояло. Стекло со звоном разбилось о бетонный пол, пробирки полетели, рассыпая драгоценные реактивы, приборы с грохотом покатились. Он стоял, тяжело дыша, среди образовавшегося хаоса, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.

Сынмин сдавленно застонал и буквально рухнул обратно в кресло. Он зажмурился, пытаясь прогнать наваждение, но память услужливо подкинула ему именно то, что он отчаянно хотел забыть. Картинки всплывали с пугающей чёткостью, окрашенные в грязные оттенки песка, крови, смерти и страха.

Та миссия была одной из первых для него в «Цербере». Всё шло по накатанному плану, пока снайперская пуля не нашла Минхо, разорвав ему плечо. Чанбин, не раздумывая, подхватил командира на свою спину, и отряд начал хаотичное, отчаянное отступление под огнём. Они наткнулись на полуразрушенный глинобитный дом и заняли его. Враг не пошёл на штурм. Вместо этого они взяли их в плотную осаду. Расчёт был элементарен и жесток: через пару дней, без воды и провизии, с раненым командиром, они должны были сдаться или умереть сами.

Но Сынмин был не так прост. В его амуниции, в потайных, застёгнутых на молнию карманах, лежало его личное сокровище — несколько доз сыворотки выносливости. Это была не та стандартная солдатская «дрянь», которую кололи раненым для поддержания максимальной функциональности. Это была его собственная разработка. Он усовершенствовал формулу, добавив ингредиенты, которые почти полностью подавляли чувство голода, жажды и боли, давая организму иллюзию полноценной жизни и сил ещё на несколько суток.

Он вколол всем по дозе, надеясь, что помощь придёт быстро. Она не пришла. Ни на следующий день, ни через день. Состояние Минхо ухудшалось, лихорадка сводила его с ума. Сынмин видел, как командир пытается скрыть слабость, и принял решение. Он вколол всем вторую, последнюю дозу. Всем, кроме себя. Его логика была железной: без Минхо, без командира, они все обречены. А без него… как-нибудь переживут. Не так уж он и важен.

Когда командир на секунду потерял бдительность, Сынмин подполз сзади. Одним резким, точным движением он зафиксировал его голову и ввёл иглу в чувствительный стык шеи и ключицы. Минхо вздрогнул, его глаза, мутные от боли, резко открылись и уставились на Сынмина с немым вопросом.

— Откуда?.. — его голос был хриплым шёпотом. — Ты же нам последние вколол… — И он осекся, увидев в шоколадных глазах Сынмина готовность к самопожертвованию.

Через несколько часов с Сынмином стало происходить то, чего он и боялся: эффект первичной инъекции сыворотки закончился, и на него обрушилась компенсация за два дня искусственной активности, помноженная на истощение и обезвоживание. Его начало трясти крупной, неконтролируемой дрожью. Мир поплыл, и он, не в силах держаться на ногах, сполз по шершавой стене на пол.

Чанбин подполз к нему, отталкивая других. Без лишних слов он устроил голову Сынмина у себя на коленях. Его крупные, грубые пальцы с неожиданной нежностью коснулись влажных от пота тёмных волос.

— Язва мелкая, — бормотал Чанбин, и его голос, обычно такой громкий, был тихим и каким-то… испуганным. — Даже не думай закрывать глаза. Держись. Ты такой красивый, ты мне сразу понравился, как только я тебя увидел…

Но Сынмин уже почти не слышал. Тьма сгущалась по краям зрения, звуки доносились как сквозь толщу мутной воды. И тогда, прямо у самого уха, сквозь нарастающий шум в голове, он уловил обрывок фразы, произнесённой так тихо, что это можно было принять за бред:

— Пожалуйста, не умирай… Если выкарабкаемся, я тебя на свидание приглашу…

Сынмин не был уверен, что Чанбин произнёс это в реальности. Он думал, что это галлюцинация, последний подарок угасающего сознания.

Помощь в лице полковника Бана и его людей подоспела в последний, отчаянный момент. В вертолёте экстренной реанимации над Сынмином склонялись врачи, а Чанбин сидел на корточках в углу, не отрывая от него взгляда. На его лице, обычно таком выразительном, не было ничего — лишь пустота и дикое, животное напряжение.

Когда Сынмин очнулся в стерильной больничной палате, первым, кого он увидел, был Чонин, невозмутимо читающий мангу в углу. Потом заходили Минхо с пакетом, полным апельсинов, Юнсок с баночкой какого-то домашнего варенья, Феликс с дурацкими воздушными шарами, Джисон с новым планшетом, куда он закачал кучу аудиокниг. Чанбин пришёл только один раз. Он постоял у двери, помялся, пробормотал что-то невнятное в духе «скорейшего выздоровления» и быстро ушёл, будто боясь находиться с Сынмином в одной палате. И с тех пор между ними образовалась эта невысказанная стена, построенная из недопризнания, недоприглашения, недообещания. Хотя, возможно, всё это изначально было плодом затуманенного воображения.

Сначала Сынмин верил. Искренне, до дрожи в кончиках пальцев, цеплялся за тот обрывок фразы, прозвучавший в предсмертном тумане, за приятное ощущение чужих пальцев, оглаживающих черты его лица. Он разбирал каждое произнесённое слово по слогам, по интонациям, убеждая себя, что не могло послышаться. Он надеялся, что в его сложной, ядовитой сущности Чанбин разглядел что-то настоящее, что-то, что стоило того самого первого шага, на который сам Сынмин никогда бы не решился.

Но шага не последовало. Вместо этого началось непонятное, мучительное отчуждение. Чанбин начал делать вид, будто Сынмина не существует: избегал его взгляда, отвечал односложно на прямые вопросы, а вскоре стал просто физически уходить из помещения, едва тот в него входил.

А потом он будто сорвался с цепи. В короткие перерывы между миссиями Чанбин пустился во все тяжкие. Он начал менять партнёрш с такой частотой и демонстративностью, что это било по нервам сильнее любого прямого отказа. Красивые, громкие, пустые женщины появлялись и исчезали в его жизни со скоростью смены перчаток. И самое унизительное заключалось в том, что он начал этим хвастать. Громко, с похабным смехом, делился подробностями своих «подвигов» в общих помещениях, бросая взгляды по сторонам, будто проверяя реакцию. Это был спектакль. Грубый, крикливый спектакль, главной целью которого, как казалось Сынмину, было доказать всем и, в первую очередь, самому себе, свою «нормальность», которая именовалась не иначе как гетеросексуальная ориентация. Как будто кто-то спрашивал. Как будто кто-то сомневался.

Сначала Сынмин просто ушёл в себя. Он плакал ночами, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал, глотая горькие слёзы унижения и недоумения. Потом попытался «забить» — загнать чувства в самый дальний угол сознания, притвориться, что ему всё равно. Но рана не затягивалась, она лишь глубже обжигала его изнутри.

И тогда пришла ненависть. Гораздо более простая, чистая и разрушительная эмоция. Возненавидеть Чанбина оказалось удивительно легко. Это едкое чувство, словно разъедающая всё на своём пути кислота, стало его путеводной звездой. Ненависть превратилась в щит, панцирь, защитную стену. Внутри, там, где билось заполошное сердце, перестало так невыносимо саднить. Боль не ушла, нет. Она превратилась в тлеющие угли, в холодную, ядовитую злость, которую он научился направлять в работу, в колкие шутки, в едкий сарказм, в отстранённое презрение. Любить было больно и сложно. Ненавидеть — просто и эффективно. И Сынмин сделал свой выбор.

Сынмин с силой протёр пальцами уставшие, слезящиеся глаза. По его расчётам, Джисон должен был ещё быть на базе — тот обещал одолжить ему специальный ноутбук, способный запустить симуляцию новой, особо сложной реакции. Мысленно уже строя планы на эксперимент, он поднялся на этаж, где находились кабинеты Джисона.

И тут его слух уловил звук. Сначала неясный, заставивший его замереть на месте. Мозг, перегруженный формулами и усталостью, с задержкой обработал информацию. Стон. Кому-то плохо.

Звуки не прекращались, становясь всё отчётливее и доносясь из-за двери приёмной полковника Бана. Подойдя ближе, Сынмин различил не просто стон, а сдавленные, хриплые, чисто мужские выдохи, перемежающиеся влажными шлепками и тихим женским постаныванием. По его спине пробежала ледяная волна ужаса, смешанного с догадкой, от которой кровь стыла в жилах. Преодолевая оцепенение, он толкнул не до конца закрытую дверь.

Картина, открывшаяся его взору, на мгновение лишила его дара речи. На широком полированном столе в приёмной полковника, в хаосе разбросанных бумаг, полулежала помощница Бана, Люси. Её белая блузка была расстёгнута, юбка задрана. Белокурые волосы растрепались и раскинулись по тёмному дереву, как золотой водопад. Длинные, загорелые ноги были обвиты вокруг бёдер мужчины, который стоял между ними, подаваясь вперёд резкими, грубыми толчками. Его мощные руки с белыми костяшками сминали её небольшую грудь. Мужчина низко порыкивал, наращивая темп.

Сомнений не было: это был Чанбин.

Сынмин отшатнулся так резко, словно увидел призрака. Воздух вырвался из его лёгких с шипящим звуком. Он развернулся и бросился бежать, не видя ничего перед собой. Слёзы, горячие и горькие, застилали глаза, превращая коридор в размытое пятно. Он не рассчитал поворот и с силой влетел в чью-то твёрдую грудь.

— Сынмин-а? Что такое? — голос Джисона, обычно такой ровный, прозвучал встревоженно. Его руки инстинктивно схватили друга за плечи, пытаясь удержать. Он всматривался в его искажённое болью, заплаканное лицо.

Но Сынмин, не в силах вымолвить ни слова, лишь отчаянно махнул рукой, вырвался из захвата и побежал дальше, его шаги глухо отдавались в пустом коридоре.

Джисон, ошеломлённый, остался стоять на месте. Не понимая, но чувствуя неладное, он сделал шаг в сторону своего кабинета, как вдруг его слух уловил те же звуки — теперь уже отчётливые и недвусмысленные. Лицо Джисона потемнело. Он развернулся и твёрдыми шагами направился к двери приёмной. Распахнув её, он громко и холодно рявкнул:

— Охлади траханье, Чанбин! Ты в своём уме вообще? В кабинете полковника? Серьёзно?!

Люси взвизгнула от неожиданности, резко оттолкнув от себя Чанбина и судорожно пытаясь прикрыться обрывками одежды. Чанбин, тяжело дыша, обернулся. Его лицо было раскрасневшимся, но в глазах читалось скорее раздражение, чем смущение.

— Чего тебе надо, Джисон? На базе никого нет, глубокая ночь, — произнёс он это с вызовом, поправляя штаны.

— А вот представь, есть, — отрезал Джисон, не снижая градуса ледяного презрения в голосе. — И я далеко не единственный, кто стал свидетелем этого… порно-экспромта. Мало того, что это отвратительно и непрофессионально, это ещё и верх неуважения. Хотя бы номер в мотеле сняли бы, если уж так невтерпёж.

Джисон резко развернулся, оставив за спиной картину, вызывавшую у него лишь омерзение. Гулкая тишина коридора поглотила звук плотно закрывшейся двери. Его мысли уже не были с Чанбином и его похабным спектаклем. Перед внутренним взором стояло другое лицо — искажённое болью, залитое слезами, с глазами, в которых читалось такое глубокое, знакомое до боли отчаяние.

Что такое невзаимная любовь, ему было более чем знакомо.

Это чувство горело у него внутри тлеющим углём — тихо, но постоянно. Оно отзывалось тяжёлым камнем в груди каждое утро, когда он видел, как Феликс улыбается ему своей солнечной, но дружеской улыбкой. Оно шепталось в тишине их общей квартиры, наполненной близостью, лишённой главного — взаимности. Он понимал каждую дрожь, каждый сдерживаемый вздох, каждый побег в работу, которые видел сейчас в Сынмине. Это была его собственная боль, отражённая в другом человеке, который тоже был ему небезразличен.

Поэтому он отправился на поиски. Он шёл с твёрдым намерением найти Сынмина. Он знал все укромные уголки базы, все места, куда можно спрятаться, чтобы выплакать свою боль в одиночестве. Он проверял пустые лаборатории, заглядывал в потаённые уголки у запасных выходов, прислушивался к тишине в тире.

Нашёл он Сынмина там, где и предполагал — в одном из самых безлюдных и заброшенных закоулков базы. Тот сидел на холодных бетонных ступенях у запасного пожарного выхода, встроенного в глухую стену. Единственным светом был тусклый, мигающий аварийный фонарь, отбрасывающий на его согнутую спину длинные, дрожащие тени. Он был похож на раненого зверя, забившегося в самую дальнюю нору.

Джисон ничего не сказал, не спросил: «Что случилось?» — ответ был и так очевиден. Не произнёс утешений — они были бы пусты и фальшивы. Он просто молча опустился на ступеньку рядом, сохраняя дистанцию, но находясь достаточно близко, чтобы его присутствие было ощутимо.

Они сидели так долго, в полной тишине, нарушаемой лишь шипением неисправного светильника и прерывистым, сдавленным дыханием Сынмина. А затем, из темноты, прозвучал голос — тусклый, безжизненный, сорванный до хрипа:

— Я так больше не могу…

И тогда Джисон сделал единственное, что мог. Он негромко вздохнул и осторожно, но твёрдо обнял Сынмина за плечи, притянув его к себе. Это был не порыв жалости, а молчаливое предложение разделить тяжесть того состояния, что лежало грузом на сердце.

И этого оказалось достаточно. Сынмин обмяк в этом объятии и позволил себе то, что сдерживал, возможно, годами — он разрыдался: громко, надрывно, без стыда и прикрас. Всхлипы вырывались из самой глубины его существа, сотрясая всё тело. Он выплёскивал всё: унизительную боль отвергнутых чувств, ярость на собственную глупость и надежду, горькую злость на Чанбина и на весь несправедливый мир, и ту зияющую пустоту, что остаётся после того, как любовь превращается в яд.

Джисон не говорил ни слова. Он просто держал его, его рука лежала на вздрагивающей спине, его подбородок касался макушки плачущего. Слова были бы сейчас лишними шумами, бессмысленным фоном для такой искренней агонии. Да и что он мог сказать? В своей-то собственной жизни он сам ни черта не понимал, блуждая в лабиринте неразделённых чувств к Феликсу. Давать советы было бессмысленно. Но он мог быть. Просто быть рядом.

***

Тишина в квартире Минхо была обволакивающей и приятной, как тёплое одеяло после долгого дня. Хёнджин лежал под ним неподвижный, прислушиваясь к собственному сердцебиению, которое постепенно замедлялось. В голове, словно на экране, прокручивались кадры прошедшего дня: безумная гонка по полигону с Чанбином, его громкий смех, ощущение полёта и свободы на мотоцикле, когда страх отступал перед чистым адреналином. Давно, очень давно он не чувствовал такого всепоглощающего, почти детского восторга. Его переполняла тихая, глубокая благодарность — к Чанбину, к ребятам, которые приняли его в свой узкий круг, и, конечно, к командиру, чья твёрдая рука вытащила его из ужаса и мрака.

Его взгляд упал на Минхо. Тот спал, сидя в кровати, голова его была откинута на спинку. Видимо, сказалась тяжесть дня. В рассеянном, голубоватом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь шторы, лицо Минхо казалось не просто красивым — оно было благородным, неповторимым, идеальным. Хёнджин замер, боясь пошевельнуться, боясь даже слишком громко вздохнуть, чтобы не нарушить хрупкую магию этого момента — тишины, безопасности, присутствия любимого командира рядом с ним. Он и сам не заметил, как это спокойствие перенесло его в объятия сна.

Но покой длился недолго.

Холодный подвал. Воздух густой, спёртый, пропитанный запахом застоявшейся плесени, пота, мочи и крови. Его руки и ноги, онемевшие и пульсирующие ноющей болью, были пристёгнуты наручами к узкой железной скамейке. Время потеряло смысл. Струйка слюны, которую он не в силах был сглотнуть из-за кляпа, текла по разбитым губам. Он мог лишь тихо стонать, и эти звуки никто не услышал бы всё равно. А если и услышал бы — для тех, кто здесь находился, это было бы лишь приятным саундтреком.

Сколько прошло часов? Дней? Месяцев? Он не знал. Его мир сузился до боли и липкого ужаса. Мысль о том, что отец не придёт, а ребята из его отряда уже мертвы, давно прочно поселилась внутри него.

Раздались грубые, тяжёлые шаги, эхом отдававшиеся в сыром помещении. Вокруг собирался гомон из голосов. Кто-то присел перед ним. Железные наручи с лязгом отстегнулись от одной руки, её с силой выпрямили, и в вену впилась острая игла. Затем освободили от оков другую руку, а потом и ноги. Его грубо схватили за волосы и швырнули на грязный, холодный пол. Колени с хрустом ударились о бетон, из горла вырывался протяжный, животный скулёж.

«Скоро наша генеральская шлюшка будет ползать у наших ног и выпрашивать, чтобы её оттрахали», — раздался чей-то хриплый голос. Его подхватил дружный, похабный хохот. Хёнджин с леденящим душу ужасом осознал, что ему вкололи. Снова стимулятор. Его глаза расширились от паники, он пытался отползти, но в бок и спину впились один за другим носки тяжёлых армейских берцев.

Жар начинался где-то глубоко внутри и разливался по всему телу. Он был сжигающий, невыносимый. Потом резко накатывали волны холода. Сознание путалось, плыли стены, лица истязателей расплывались в кошмарные маски. А потом пришло другое ощущение: унизительное, животное, неконтролируемое. Эрекция, усиливающаяся с каждой секундой, лишь наполняла его новым, чудовищным страхом.

В следующее мгновение его руки болезненно заломили за спину, и его самого поставили в коленно-локтевую позу на грязном полу. Отчаяние сжало горло…

Хёнджин весь сжался в комок и закричал. Звук вырвался хриплый, полный чистого, немого ужаса.

— Джинни. Проснись. Проснись, говорю. Ты слышишь меня? Мой хороший, — тихий, но твёрдый голос командира прорвался сквозь толщу кошмара, как луч света в кромешной тьме.

Хёнджин дёрнулся, его колотило, как в лихорадке. Ему было невыносимо холодно, зубы стучали. По кусочкам, словно склеивая разбитое зеркало, он возвращался в реальность: в тёплую комнату, в мягкую кровать. И тут же, с новой волной унижения, накрывшей его с головой, он осознал, что он возбуждён. Физическая реакция тела на жуткие воспоминания была отвратительна и стыдна. Он мычал, пытаясь вырваться из объятий, не дать понять…

Но было поздно. В его судорожном движении одеяло сползло на пол, и в следующую секунду его тело, всё ещё находящееся во власти кошмарного эха, предательски выдало его. Очевидный, неприкрытый стояк упёрся в бедро Минхо, который, не отпуская его, пытался успокоить.

Воздух в комнате застыл. Хёнджин замер, ощущая, как жгучий стыд заливает его с головы до ног, превращая в беспомощный, трясущийся комок позора. Он не смел поднять глаза. Это был конец.

— Командир, простите, сейчас всё пройдёт, я не могу… я ничего не могу с этим поделать, — слова Хёнджина вылетали сбивчиво, путались, он проглатывал окончания, его голос дрожал от стыда и ужаса.

Минхо не отпустил его. Напротив, его объятия стали крепче, сильнее, давая необходимую защиту и толику успокоения.

— Чшшш, всё хорошо, — голос Минхо прозвучал низко, но негромко, прямо у его уха. — Дыши. Сначала просто дыши.

Хёнджин пытался, но его дыхание было рваным, прерывистым, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Паника достигла пика, затуманивая разум.

Тогда Минхо отпустил одну руку и твёрдо обхватил его подбородок пальцами, зафиксировав лицо, не давая отвернуться. Он заставил его поднять взгляд. Их глаза встретились в полумраке.

— У тебя были сексуальные контакты после плена? — вопрос прозвучал прямо и без прикрас.

Хёнджин замер. Его губы задрожали.

— Я… мне… Я не могу…

— Хёнджин, — голос Минхо стал твёрже. — Ответь на вопрос. Были или нет?

Слёзы снова навернулись на глаза Хёнджина. Он попытался вырваться, но захват командира был жёстким.

— Я… я возбуждаюсь и могу кончить только когда… когда со мной обращаются грубо, — слова вырывались с трудом. — Это последствия… плена и того, что со мной там делали. Я пробовал со случайными партнёрами… они сбегали. Я сам не могу. Дрочить… не получается. Либо больно и не спадает, но нет разрядки. Либо… просто не встаёт.

Он замолчал, не в силах больше говорить, и опустил глаза, сгорая от стыда.

Минхо чувствовал, как внутри него закипает что-то тёмное и яростное. Перед его внутренним взором всплыло лицо генерала Хвана — холодное, надменное, равнодушное. Он бы с удовольствием избил этого ублюдка до полусмерти. Его сын был буквально собран из искорёженных деталей, и никто даже не попытался их починить. Минхо с силой выдохнул, мысленно приказывая себе взять под контроль ярость. Сейчас приоритет был другим: прямо здесь, в его руках, дрожал сломанный человек.

— Хёнджин, — его голос стал тише, но в нём появились решительные нотки. — Если позволишь… я тебе помогу.

Глаза Хёнджина распахнулись в немом ужасе. Он замотал головой.

— Нет! Нет, ничего не получится, я не могу… как нормальные люди… Я не хочу, чтобы вы… чтобы вы возненавидели меня ещё больше!

Минхо не стал ничего говорить в ответ. Его вторая рука, до этого лежавшая на спине Хёнджина, скользнула вниз. Его пальцы, тёплые и уверенные, обхватили напряжённый, стоящий колом член. Прикосновение было грубоватым, бесцеремонным.

Не давая Хёнджину опомниться от шока, Минхо убрал пальцы с его подбородка, резко и грубо толкнул его на спину, срывая с него боксеры одним движением и нависая над ним всем своим весом.

— Первое правило нахождения в моём отряде, — прошипел Минхо сквозь стиснутые зубы, его лицо было близко, дыхание обжигало кожу. — Если командир говорит «надо», значит — НАДО. Повтори, как понял.

Хёнджин, всё ещё в шоке, с трудом сфокусировался на его глазах. В них не было ни отвращения, ни насмешки — только твёрдая решимость довести начатое до конца.

— Я… понял, командир, — выдохнул он.

— Молодец, — короткая похвала прозвучала почти ласково на фоне происходящего.

Минхо возобновил движение рукой, начав дрочить ему в быстром, грубом, почти безжалостном темпе. Его свободная рука вцепилась в волосы Хёнджина, оттягивая голову назад. Он приблизил свои губы к его губам, но не коснулся их, лишь проговорил тихо на выдохе:

— Тебе ровно две минуты, чтобы кончить, Принцесса. Не зли меня и не испытывай моё терпение.

Дезориентированный, потерянный Хёнджин тихо скулил. Его мир перевернулся. Он не понимал, что происходит, но злая, агрессивная близость командира вызывала не только страх. Быстрые, решительные движения руки по его члену запускали внутри какую-то адскую, запретную цепную реакцию. Волны нарастающего, извращённого удовольствия начали подниматься из глубины живота, сметая стыд и страх.

Минхо работал рукой грубо, периодически надавливая на чувствительную головку ногтем, вызывая смесь боли и невыносимого наслаждения. Хёнджин бился под ним, но стальная хватка в его волосах не давала отвернуться, заставляя смотреть прямо в эти чёрные, обсидиановые глаза, которые теперь видели его насквозь.

Хёнджин был на самой грани, тело напряжено до дрожи, но долгожданная, мучительная разрядка всё никак не наступала, застревая где-то в паре сантиметров от небытия. Его дыхание было хриплым, полным отчаяния.

Тогда Минхо высвободил руку из его волос и, не церемонясь, сжал его губы пальцами, заставив перестать скулить. На лице командира появилась кривая, почти жестокая ухмылка. Он наклонился так близко, что их носы почти соприкасались.

— Давай же, шлюшка, — его шёпот был низким, хриплым и насквозь пропитанным грубой властностью. — Ну, кончай. Кончай для своего командира. Все твои грязные, маленькие желания написаны у тебя на лице. На этом развратном, похотливом личике. Ты хочешь, чтобы я перевернул тебя, трахал жёстко, вбивая в матрас, пока ты не взвоешь, а потом залил тебя своей спермой так, чтобы ты всю ночь чувствовал, как она вытекает…

Хёнджин даже не смог дослушать до конца. Эти слова, хлёсткие и унизительные, стали последней каплей, спусковым крючком, который сорвал все предохранители. Он дико, протяжно заскулил, его тело выгнулось в неестественной, судорожной дуге, словно лопнувшая струна, и его накрыло.

Оргазм был не просто сильным. Он был оглушительным, ослепляющим, почти болезненным в своей интенсивности. Хёнджин излился в тёплый, крепкий кулак командира, и мир вокруг него на секунду перестал существовать — пропали звуки, свет, осталось только это сотрясающее всё существо наслаждение, смешанное с глубочайшим стыдом и облегчением. Он засомневался, не умер ли он, не было ли это галлюцинацией на грани сознания.

Минхо разжал пальцы, выпустил его из своей железной хватки и одним плавным движением спрыгнул с кровати. Не оглядываясь, он направился в ванную. Там он включил воду, смочил тёплой водой мягкое полотенце и вернулся. Его движения теперь были совсем другими — размеренными, чёткими и спокойными. Он аккуратно, без лишнего давления, обтёр вздрагивающий живот и грудь Хёнджина, затем вытер свою руку и бросил полотенце на пол.

Только теперь, в относительной тишине, стало заметно, что и самого Минхо потряхивает. Слава богу, Хёнджин был слишком опустошён и дезориентирован, чтобы заметить отчётливый, напряжённый силуэт члена, вырисовывающийся даже сквозь тёмную ткань спортивных штанов командира. Минхо, стараясь дышать ровно, заботливо накрыл его одеялом, поправил подушку под его головой и, наклонившись, тихо произнёс:

— Прости… за то, что говорил. Это было необходимо. Надеюсь, ты понимаешь.

В ответ он услышал лишь ровное, глубокое сопение. Хёнджин, истощённый пережитым потрясением, уже снова провалился в сон, на этот раз, вероятно, более спокойный.

Минхо задержался на мгновение, глядя на его спокойное, наконец-то лишённое гримасы боли лицо. Потом, не теряя больше времени, развернулся и быстрым шагом отправился в душ. Холодная вода была ему сейчас необходима вдвойне. Его собственная, внезапно возникшая «проблема» тоже требовала срочного и решительного решения, и мысленное прокручивание только что произошедшего делало эту задачу мучительной и невероятно сложной.