Guns for hire (1/2)

День выдался отвратительным, выматывающим до самой глубины души. Такое случалось не раз и не два в неделю, но сегодняшняя тренировка ощущалась особенно беспросветной.

Быть командиром элитного подразделения быстрого реагирования — задача не из лёгких. Это ежедневное сражение не только с врагом, но и с собственным перфекционизмом, с тяжестью ответственности за жизни тех, кого он считал семьёй.

Отряд Ли Минхо, «Цербер», по праву считался лучшим: за плечами команды — бесчисленное множество безупречных операций. Минхо отбирал бойцов, словно ювелир драгоценные камни, сканируя не только навыки, но и душу.

Шесть универсальных солдат. Шесть стихий. Шесть смертоносных искусств, слитых в единое целое волей их командира.

Феликс, известный как «Молния», был тем, кто превращал хаос в порядок, а порядок — в огненную преисподнюю. Настоящий сапёр от бога, он чувствовал взрывчатку кожей, различая марки пластида по едва уловимому запаху и текстуре. Его пальцы, покрытые тонкой паутиной шрамов, двигались с гипнотической скоростью, будто сами знали, какой провод перерезать, чтобы обезвредить смерть, тикающую в корпусе бомбы.

Он мог заминировать мост так, что противник не заметил бы ловушки до самого последнего момента, когда земля вздымалась под ногами. Но, несмотря на свою смертоносную профессию, Феликс был рубахой-парнем, душой любой компании. Его заразительный смех и неуёмная энергия могли разрядить любое напряжение, а преданность товарищам не знала границ — он был тем, кто всегда первым бросался на помощь, прикрывая спину и подставляя плечо.

И если Феликс управлялся с взрывчаткой, то Сынмин, известный как «Скорпион», повелевал куда более тихими, но не менее смертоносными искусствами. Его царством были яды, газы и исцеляющие снадобья, сотворённые в лаборатории, больше похожей на алхимическую мастерскую.

Одно прикосновение его отравленной иглы, скрытой в манжете, могло оборвать жизнь без единого звука, в то время как сыворотка его же изготовления возвращала человека с самого порога вечности. Его чувство юмора было чернее ночи, а в качестве безмолвных сожителей он предпочитал ядовитых пауков, скорпионов и скалапендр, за жизнью которых наблюдал с холодным, научным интересом. Он мог часами рассказывать о свойствах нейротоксинов, попутно заботливо перевязывая рану товарищу, и в этой дихотомии заключалась вся его сущность.

В то время как Сынмин колдовал над пробирками, цифровые миры покорялись Джисону, «Инопланетянину». Загнанный в тень мониторов, он был гением цифровой эпохи, повелителем кодов, вирусов и скриптов. Для него взлом сервера Пентагона был не вызовом, а интеллектуальной разминкой, игрой в шахматы с системами безопасности всего мира. Его пальцы порхали по клавиатуре, а на экранах оживали потоки данных, которые он читал, как открытую книгу. Восстановить утраченные данные? Вопрос времени и вдохновения.

По натуре одиночка, он редко вылезал из своего кокона из проводов и жестких дисков, но тихая, непоколебимая преданность своим боевым товарищам была для него таким же нерушимым законом, как и любой алгоритм.

Но если Джисон уничтожал врагов в виртуальном пространстве, то Чонин, «Джокер», делал это в реальности с пугающей, почти художественной филигранностью. Виртуоз смерти, он владел любым оружием — от изящного клинка, вспыхивавшего в темноте холодным серебром, до огнестрельного инферно, которое он обрушивал на противников с леденящим душу хладнокровием.

Он отправлял врагов в преисподнюю с дьявольской улыбкой, обнажающей ямочки на щеках, словно получая от своего ремесла искреннее удовольствие. И этой же рукой, не знающей промаха, он потом нежно гладил очередного подобранного щенка или с детским азартом обсуждал новый эпизод любимого аниме, создавая невероятный, диссонирующий образ.

Мощь Чонина, однако, меркла перед титанической силой Чанбина, «Халка». Он был не просто лучшим другом Минхо, но его тенью, его правой рукой и непоколебимой скалой. Универсальный солдат, мастер любой тактики боя, он обладал телосложением, внушающим благоговейный ужас. Гора мышц, способная голыми руками сломать хребет противнику и даже не дрогнуть.

Своё прозвище он оправдывал в каждом бою, превращаясь в неудержимый таран, машину разрушения, чья ярость подчинялась лишь одной воле. Его девиз «Я всегда злой» был не просто словами, а сущностью, кипевшей под кожей. Но за пределами поля боя эта ярость отступала, обнажая заботливого и чуткого гиганта, готового в любую минуту подставить своё могучее плечо тому, кто в нем нуждался.

И над этой разношёрстной, но идеально отлаженной семьёй парила воля Ли Минхо, известного в узких кругах как «Аид». Беспощадный к себе, к врагам, к самой жизни, он не признавал полутонов.

Его внутренний перфекционист диктовал жёсткие, непреложные правила, заставляя доводить до абсолюта любое начинание — будь то планирование операции или заточка клинка. Холодное оружие он любил с особой, почти болезненной страстью, чувствуя вес и баланс каждого метательного ножа, лезвие которого было продолжением его стального характера. Но и снайперской винтовкой он владел безупречно, безошибочно поражая цель раз за разом, будто пуля сама знала дорогу к сердцу врага.

Минхо был тем, кто скреплял своих универсальных бойцов воедино, являлся тем тёмным солнцем, вокруг которого вращались их смертоносные орбиты.

Бойцы подразделения «Цербер» на данный момент являлись, по сути, наёмными военными, работающими по контракту. Иногда их миссии носили не совсем легальный характер, часто они вообще действовали инкогнито. Осечек и промашек бойцы практически не допускали. Их прошлое — стёрто, настоящее — размыто, будущее — неизвестно. Они существовали лишь в моменте выполнения контракта, растворяясь в тенях сразу после его завершения.

Каждый из них — ходячий арсенал навыков, отточенных годами тренировок и закалённых в огне операций. Но их истинная сила заключалась не в грубой мощи, а в умении адаптироваться, мыслить стратегически и предвидеть ходы противника. Они были словно шахматисты в мире насилия, просчитывающие каждый шаг, каждый риск, каждую возможную потерю.

И сегодня каждая из этих стихий дала сбой. Нормативы не выполнялись, движения были заторможенными, реакции — запоздалыми. В рамках реальной миссии каждый такой промах — мгновенный смертный приговор. Либо убьёшь ты, либо убьют тебя, а любая потерянная секунда могла стать роковой для всего отряда.

«Держаться, — сурово приказывал себе Минхо, наблюдая, как Сынмин в сотый раз промахивается мимо мишени. — Они не виноваты. Они выгорели дотла».

Он понимал это умом. Они недавно вернулись из ада, из той мясорубки, после которой даже скупое на похвалы начальство выдало им месячный отдых. Но его внутренний перфекционист, тот самый «Аид», что не знал полутонов, содрогался от ярости и разочарования.

К концу тренировки гнев начал медленно закипать где-то глубоко в груди, горячей волной подступая к горлу. Самое последнее дело — срываться на своих, особенно когда они не виноваты.

Это просто морок тяжелого дня, наложившегося на флёр подступающей мигрени. Дерьмо случается. Факт. Он не жаловался и не ныл. Он просто, как всегда, стискивал зубы до хруста и двигался вперёд. Его девиз «Вижу цель — не вижу препятствий» ещё ни разу его не подводил.

***

Тренировка осталась позади, как отголосок липкого, кошмарного сна. Ли, по привычке чеканя каждый шаг, словно солдат на параде, даже когда его никто не видит, направлялся к раздевалке. В висках пульсировала кровь, отдаваясь глухой болью в области глаз, а в мыслях уже плескалась прохладная, обжигающая горло волна любимого янтарного виски.

Только бы быстрее добраться до дома. Только бы дождаться такой необходимой тишины.

Раздевалка встретила его привычным полумраком и приглушённым светом, пахнущей металлом и антисептиком.

— Тебя ломает, Капитан, — тихо проговорил возникший за спиной Чанбин. Его низкий голос шелестел едва слышным эхом в гулком, почти пустом помещении.

Минхо не обернулся. Просто упёрся ладонями в холодный металл шкафчика и опустил голову.

— Ломает, Бин, — его собственный голос прозвучал плоским, выцветшим, лишенным каких-либо эмоций. — Я столько дерьма повидал, что, кажется, уже ничто не может достать. Но эти последние секунды Юнсока… Они въелись в память, как раскалённая игла, как ржавчина, разъедающая металл: медленно, постепенно и с изощрённой жестокостью.

Он зажмурился, и перед глазами с болезненной четкостью всплыла картина: кромешная тьма, разрываемая вспышками гранат, оглушительный грохот, и он, сжимающий руками шею товарища, чувствуя, как горячая жизнь хлещет сквозь пальцы и уходит в песок.

«Покорми кота, командир»… Словно в этом огромном, жестоком мире не осталось ничего важнее, чем тот пушистый, мурчащий комок счастья.

— Теперь это воспоминание — мой персональный ад. Моя вечная пытка, — Минхо тихо выдохнул.

— Но кота ты всё же покормил, — сухо, почти без интонации, проговорил Чанбин. В его голосе не было утешения — лишь констатация факта, необходимый якорь постоянства, чтобы вернуть Минхо в настоящее.

— Да. И забрал себе. Хоть в этом моя совесть перед ним чиста, — Минхо с силой распахнул дверцу шкафчика, резким движением стянул кобуру с «Глоком» и принялся раздеваться с отточенной до автоматизма быстротой.

Футболка, пропитанная потом, полетела на скамейку. Шнурки берцев были развязаны несколькими привычными рывками. Тактические штаны вместе с бельём сброшены на пол.

Не говоря больше ни слова, он развернулся и ушёл в сторону душевых, оставив за собой шлейф тяжёлой энергии.

Чанбин тяжело вздохнул, глядя ему вслед. Он начал медленно раздеваться, его могучие движения выдавали нечеловеческую усталость. Он, как никто другой, понимал своего лучшего друга, своего брата.

На поле боя он, не задумываясь, подставил бы спину, принял пулю, прикрыл бы его своим телом. Но как бороться с призраками, с застарелыми шрамами на душе, которые не стираются и не заживают? Перед этим он чувствовал своё полное, удручающее бессилие.

***

Интересно, звонки начальства бывают когда-нибудь кстати? — ядовито пульсировала в голове Минхо раздражающая мысль. Он растирал мокрые волосы грубым полотенцем, разминая затёкшую, одеревеневшую шею после того, как противная, визгливая трель коммуникатора разрезала тишину. На экране холодно светился лаконичный приказ: «Через 15 минут жду у себя».

Чёртов день продолжал издеваться над ним, методично добавляя всё новые чёрные мазки в и без того мрачную картину. Перспектива наконец рухнуть в кресло с бокалом виски в окружении родных стен снова уплывала, отодвигаясь на неопределённое время.

Стиснув зубы, он наспех вытерся, натянул комплект запасной тактической формы, защёлкнул кобуру, быстро зашнуровал берцы.

В который раз он поймал себя на мысли, остро, до тошноты ощущая, как ему всё это остопиздело. Он мельком увидел в зеркале своё невесёлое отражение — уставшие глаза, напряжённые скулы, влажные, прилипшие ко лбу пряди волос. С силой проведя по ним ладонью, он покинул душевые.

Чанбин лишь молча, с безмолвным сочувствием, проводил его взглядом.

Здание уже практически вымерло. Лишь где-то вдалеке до блеска намывали полы, и эхо шагов одиноких уборщиков гулко разносилось по длинным коридорам. Холлы тонули в полумраке, лишь над некоторыми кабинетами горела тусклая аварийная подсветка, бессильно рассеивая наступающую темень.

Перед знакомой дверью Минхо замер на секунду, прислушиваясь к тишине за ней. Абсолютная тишина. Он коротко постучал и, дождавшись разрешения, вошёл.

Полковник Бан сидел за массивным столом, буквально утопая в хаотичных кипах бумаг. На его лице было написано откровенное раздражение: он судорожно что-то искал, но макулатура, похоже, объявила ему беспощадную партизанскую войну.

Полковник никогда не изменял своему стилю, он выглядел как вышедший со съёмочной площадки фильма нуар актёр. Полосатая рубашка, идеально отутюженные брюки со стрелками, жилет. Форму он носил лишь в самых исключительных случаях.

Бан поднял голову, встретил Ли усталой, но лёгкой улыбкой и кивком указал на стул.