Глава 13. Камера депривации. (1/2)

Ночь сгущается, холод вжимается в кости,

Тьма давит безжалостно, без всякой просьбы.

Сквозь пустоту слышен стук сердца,

Страх плетёт свои сети, давит с места.

Тени крадутся, стены сдвигаются,

Дыхание застывает, грудь сжимается.

Каждый шаг — падение в черноту,

Нет пути, нет спасенья, вижу лишь пустоту.

*** Мы сели на землю в кругу — ржавые автобусы, трава, болото вдалеке, и Лукас разложил свою карту из веток и палок, как будто мы снова играли в «Подземелья», а не планировали лезть в логово злодеев. Он ткнул палкой по земле, рисуя линии:

— Вот здесь — Рэндольф-роуд, — говорил он, медленно, стараясь быть понятным. — Забор начинается здесь и тянется по всей территории, смотри. — Палка дрожала в его руке от нервов или от холода, не понял бы даже сам Лукас. — А тут, — он поставил пустую банку в середину импровизированной карты, — и вот тут — лаборатория. Врата должны быть где-то там, точно говорю.

Я смотрела на банку, на палку, и в голове крутилась одна простая мысль: у нас нет ни малейшего понятия, с чем мы взялись связываться. Но Лукас был в ударе — у него было это опасное сочетание рвения и паники.

— А кто владеет лабораторией? — спросил Дастин, скрестив руки, как будто мог ударить по земле и вызвать ответ.

— Написано «Департамент энергетики», — хмыкнул Лукас, словно это все объясняло.

Дастин приподнял бровь:

— Это как понимать?

Я вздохнула, всмотрелась в палочку-карточку Лукасовой карты и сказала ровно:

— Правительство. Военные. Всё это в кучу.

— И причём тут энергия? — повторил Дастин.

— Просто поверь, — ответила я, потому что знала это не по слухам, а по рассказам отца. — Отец рассказывал — такие места прикрывают и называют «энергетикой», «исследовательскими институтами». На деле — военные проекты. Оружие. Эксперименты.

Лукас молча кивнул, как только я сказала слово «военные».

— Чарли права, — произнёс он. — Там были солдаты.

Дастин выпучил глаза, как будто картинка в его голове поменялась на военную хронику:

— Они что, там лампочки делают?

— Не лампочки, — сказал Майк тихо, — оружие. Для борьбы с русскими и коммунизмом.

Слово «оружие» повисло в воздухе и ударило по всем нам холодом. Мы все обернулись на Оди — она сидела чуть поодаль, руки ещё дрожали, и в её глазах блистало что-то, от чего у меня внутри всё съёжилось.

— Имперские силы — это плохо, — выдавил в итоге Дастин.

«Силы имперские» — он любил называться по-книжному, будто был герой из фантастики. Но тут никто не смеялся.

— Очень плохо, — согласился Лукас. — Это место как крепость.

— И что, — спросил Дастин, — мы идём туда и говорим: «Извините, у вас случайно не портал»? — он попытался улыбнуться, но это получалось грубо.

Я встала и пристроила ладони на колени, глаза жгли от усталости и неприятного возбуждения:

— Ясно одно — домой нам нельзя. По крайней мере пока. — Мои слова звучали твёрже, чем я себя ощущала. — Если те машины, что нас гнали, знают где Оди — значит они знают и где мы. Мы в бегах.

Майк вдруг замолчал, и в тот момент над нами пронзительно завыл вертолёт. Я подняла голову, увидела чёрное пятно в небе, и в груди всё похолодело.

— Да твою мать... — выдохнула я, стиснув зубы.

Дастин даже не думал:

— Народ, вы это видите? — он уже вскакивал.

Мы бросились прятать велосипеды под ближайший автобус, а потом влезли внутрь, пригнулись и легли на пол — дрожащая тишина, как будто всё ждало, когда же начнётся что-то плохое. Я прижалась к холодной металлической стенке и подумала: никогда раньше не ценила автобус так, как сейчас — старая развалюха стала нам убежищем, крепостью, укрытием.

Минуты тянулись, мотор вертолёта рёвом резал небо. Мы лежали, слушали, и тут, спустя, кажется, час, рация в рюкзаке Майка заскрипела и сдавленно донеслся голос:

— Майк? — шёпот, и я узнала интонацию. — Это Нэнси. Майк, ты меня слышишь?

Дастин подскочил, схватил радиостанцию и запнулся, как будто нажал не ту кнопку.

— Народ, вы слышите это? — прошептал он, глаза у него горели, — это Нэнси.

Майк враз посинел, рылся в рюкзаке и вытащил свою рацию, держал её, будто это могло защитить кого-то. Я видела, как его рука дрожит. Вся его уверенность — этот мягкий комок внутри — распадалась.

Рация заржала, помехи, потом голос:

— Майк, ты там? Пожалуйста, ответь! — это была Нэнси, голос трясся, но в нём было железо.

Лукас, который всё ещё пытался держать себя в руках после всего, что мы пережили, вырвал у Майка рацию:

— Это твоя сестра? — спросил он, не дожидаясь ответа.

— Это срочно! — донеслось из рации. — Майк, ты на связи?! Майк, ответь!

Я услышала, как внутри меня всё замерло. Но голос в рации не замолкал, а отдельный, другой голос перекрыл её:

— Парни, — раздался серьёзный, ровный тон. — Это шериф. Если вы там — ответьте. Мы знаем, что вы в беде, и знаем про девочку.

Мой отец. Я замерла, потому что этот голос — он был моим домом, и в панике его услышать было как удар и как спасение одновременно. В голове — шквал мыслей: папа тут? Как он узнал? Почему он говорит «мы знаем про девочку»? — и руки у меня сами потянулись к рации.

Лукас уставился на меня, глаза расширены:

— Почему она с шерифом? — выдохнул он. Вопрос был не столько ко мне, сколько к судьбе.

Дастин, который всё застыл на грани, будто бы сделал два шага в сторону взрослой жизни, но всё ещё пытался шутить, выпалил:

— Как он узнал? Может, он... общается со звёздами? Как Ландо Калриссиан<span class="footnote" id="fn_40846849_0"></span>?

Я едва не рассмеялась: Дастин и его попкультурные рефрены — всегда смешно, но теперь это выглядело глупо и жалко. Я бросила на него взгляд, который говорил: «Прекрати», но он уже открыл рот, чтобы объяснять, кто такой Ландо. Никто не слушал. Голос в рации повторял: «Мы можем помочь, но вы должны ответить. Приём».

Моя рука вздрогнула. Сердце стучало так громко, что в ушах зазвенело. Я и не думала — выхватила рацию у Майка, нажала кнопку и слышала себя со стороны: голос дрожал, но был твёрд.

— Пап, — сказала я, и слова вышли срывисто, как будто издалекa, — я здесь. Мы здесь.

*** Мы сидели в автобусе, и время растянулось так, будто кто-то тянул резину между секундами. Конденсат стекал с окон, расплывая лампы уличного освещения в длинные желтоватые полосы. Запах бензина и сырой резины висел в носу. Я прижалась к спинке сиденья и пыталась унять то, что барабанило в висках — голова болела так, будто кто-то сжал её в тисках, и тошнота поднималась из желудка, как волной.

Дастин переступал по проходу туда-сюда, стуча по спинкам сидений; в его шаге слышалась та самая дёрганая нервозность, что обычно выдаёт людей, не умеющих ждать. Майк держал Оди за руку, её ладонь была ледяной, но в глазах — какое-то тихое, крепкое пламя. Лукас сидел, сложив руки, и выглядел как всегда — будто собирался сейчас сказать что-то язвительное, но думаю внутри него тоже было напряжение.

— Прекрати уже вышагивать, — наконец рявкнул Майк на Дастина, и его голос показался мне слишком тонким, чтобы быть уверенным.

— Что-то они долго, — проворчал Дастин, останавливаясь и оглядываясь в потолок автобуса. — Начинаю думать, что это ловушка и плохие парни уже на полпути сюда.

— Это не ловушка! — выдал Лукас с ехидцей. — Зачем шерифу нас обманывать? Он бы не стал. — Потом, как будто допуская сомнение, добавил: — Нэнси могла бы, но шериф?

— Ландо Калриссиан! — сделал заключение Дастин.

Я сжала пальцы на коленях. Нэнси — штука понятная: паника, рация, ложные сигналы — всё возможно. Но отец… мысль, что он мог бы использовать нас как приманку, выживала в голове с трудом. Я почувствовала, как в груди стиснуло что-то тёплое и болезненное.

— Дастин, хватит уже про Ландо Калриссиана, — отрезала я и скосила на Лукаса глаза; это была моя стандартная попытка вернуть воздух в реальность. — Ты не в Голливуде.

— Ох, да хватит про Ландо, — пробурчал Лукас. — Он как минимум харизматичнее нас всех вместе взятых.

Дастин фыркнул, но шаги его не затихли. Он метался, как муха в банке.

Мне стало хуже: голова гудела, вкус металла появился во рту. Ноги казались ватными, и я с трудом удерживала равновесие сидя. Сердце ломилось. Я вспомнила холодный мешок, запах земли, тот нож у горла Дастина и Майка, стоящего на краю. Воспоминание жгло, и в груди опять поднялась тревога.

— У меня всё ещё болит голова, — выдохнула я, и слова вырвались тише, чем хотела. — И тошнит.

— Что ты хочешь, чтобы мы сделали? — сухо спросил Лукас. — Пожелали тебе здоровья и продолжили ждать?

— Я не знал, что у тебя есть предрасположенность к драме, — саркастически ответил Дастин Лукасу, но в его голосе прозвучала забота: — Чарли, хочешь встать, пройтись? Может, воздух поможет.

Я поморщилась. Двигаться не хотелось — казалось, что если я поднимусь, то мир начнёт крутиться слишком быстро. Но тут вдалеке загремел звук машин, и мы все одновременно подскочили к лобовому стеклу. На дороге — две легковушки, тихо подъехавшие к нам.

— Чёрт, назад! — выдохнул Дастин. — Прячемся!

Мы рванули к задней части автобуса, прячась за перевёрнутыми сиденьями, прижались головами к чёрной ткани, стараясь не дышать громко. Сердце стучало в горле, и мне казалось, что его слышат все вокруг. Я подумала о том, как нелепо звучит слово «скрыться» — мы были слишком видны, чтобы верить, что можем затеряться в старом автобусе.

Дверь автобуса скрипнула. Металлический щелчок — и в щель полез луч света. Звук нескольких ударов. На секунду мир стал красно-жёлтой полосой, затем дверь распахнулась шире, и в проход вошла фигура.

Я не знала почему — возможно, потому что внутри нарастало нечто такое, что требовало распознать знакомое — но я выскочила вперёд. Толчок, обгон, сердце в пятках.

Отец. Он вошёл в автобус ровно так, как входит тот, кто знает, что его нашли: прямо, без лишних слов. Его взгляд пронзил нас, и на мгновение я просто застыла: все страхи, вся усталость, всё сжалось в одну точку и исчезло. Я побежала к нему и бросилась в его руки, как в единственную твердую землю.

Он почувствовал меня — руками на моей голове — и сжал крепко, но не паниковал.

— Чего это у тебя на голове? — спросил он, и в его голосе не было обвинения — только концентрированная просьба объяснить.

Дастин, который первым добирался до нас, ухватил за плечо и заикаясь пробормотал:

— Это... потом.

Я прижалась к отцу. Все мышцы вдруг расслабились; я позволила себе расплакаться прямо на его плаще, потому что он был реальнее всех обещаний в этом мире. Он осмотрел нас всех коротко — взгляд быстро пробежал по Майку, Оди, Лукасу, Дастину — и в этот резкий миг я увидела в нём не только шерифа, но и человека, которого с гордостью можно было позвать «папа».