Часть 9 (2/2)

— Влиятельной фигурой — да, пожалуй. Но чаще… — он сделал паузу, — чаще людям просто легче признать свои ошибки постфактум, чем подумать заранее и не допустить их. Мое отсутствие обычно и становится такой «ошибкой», которую приходится потом исправлять.

Он говорил ровно, но в углу его рта дрогнула едва заметная мышца — не улыбка, а скорее гримаса лёгкого презрения к этой системе. Кавех поймал это микро-движение. Хайтам говорил так спокойно и живо, что старший не сдержался. Из его горла вырвался звонкий, чистый смех, наполненный внезапным облегчением и теплотой.

Смех Кавеха, звонкий и неожиданно беззаботный, заставил аль-Хайтама слегка вздрогнуть. Невидимая тень пробежала по его лицу — не раздражения, а скорее легкого замешательства перед этой внезапной, яркой вспышкой искренности. Но взгляд его, упрямо вернувшийся к Кавеху, не был холодным. Напротив, он наблюдал за тем, как смех сглаживает морщинки тревоги вокруг глаз архитектора, как преображает его лицо, возвращая ему отблеск того самого студента Кшахревара, чей энтузиазм мог осветить целую аудиторию. Хайтам не улыбался в ответ, но его поза стала чуть менее скованной, а внимание — абсолютным.

Кавех, не дождавшись продолжение рассказа об Академии, принялся за свой рассказ.

— Знаешь, сегодня у Айши, что отвечает за сад со стороны Академии … — начал он, и голос его зазвенел новыми, уверенными нотами. Он подробно расписал встречу: первоначальный ужас от предложения урезать гонорар, вспышку праведного гнева и — ошеломляющую развязку. — ...и представляешь, аванс будет в два с половиной раза больше, чем я изначально рассчитывал! Почти половина новой сметы — это оплата моей работы.

Он говорил, жестикулируя вилкой, его глаза горели. Внутренний монолог, однако, тек параллельно, более сдержанно: «Конечно, с такими деньгами можно было бы взять не семена, а уже готовые саженцы редких сортов, те самые, с серебристой листвой… Или даже заказать кованые элементы для арки не стандартные, а по индивидуальному эскизу…» Но тут же мысленно он одёрнул себя. Воспоминание о стопке счетов в его комнате было ещё слишком свежо. «Нет. Бюджет есть бюджет. Нужно ценить себя и уметь оставаться в рамках бюджета.».

Хайтам слушал, методично отправляя в рот кусочки рататуя и кивая в такт ключевым моментам повествования. Его взгляд был пристально изучающим, но в нём не было привычной снисходительности.

— ...и я подумал, — закончил Кавех, слегка запинаясь, — что это начало. У меня всё впереди.

— Разумеется, — отозвался Хайтам, и его голос прозвучал с непривычной, почти тёплой твердостью.

Это слово, лишённое обычной язвительности, заставило Кавеха внутренне расправить плечи. Он откашлялся, поиграл ручкой своей пиалы.

— Хайтам… Ты же помнишь те бумаги, счета? Думаю с авансом смогу частично закрыть самые горящие. Но чтобы распределить всё правильно, без ошибок… — Он посмотрел на младшего почти умоляюще. — Не мог бы ты помочь? Посмотреть их, сказать, с чего начать, как лучше разделить сумму? С цифрами и расчётами у тебя явно лучше.

Аль-Хайтам отложил вилку, вскинул бровь, а рука невольно оказалась у губ.

— Хочешь на меня перекинуть свои обязанности?

— Нет, нет, — замотал головой второй. — Тебе больше доверяю в этом деле, чем себе.

— Хорошо, — еле оторвав взор от щенячьих глазок Кавеха, проговорил твердо младший.

— Спасибо, — выдохнул Кавех с искренним облегчением. — Я завтра всё соберу и отдам тебе.

— Не отдашь, а вместе посмотрим. Сам заниматься этим не хочу.

— Да, да, конечно!

Чтобы скрыть охватившую его волну благодарности, он потянулся за чайником и долил в почти пустую пиалу Хайтама свежего чая. И Кавех поймал на себе взгляд Хайтама. Его взгляд был пристальным, но не острым, а мягким. Он был направлен не сквозь Кавеха, а на него — на его оживлённое лицо, на блеск в глазах. Смущённо опустив глаза на свою тарелку, Кавех проговорил:

— Я возвращался сюда, и у меня было чёткое понимание, что я нужен и моя работа кому-то важна. Что я нужен миру.

Хайтам отпил чая, поставил пиалу со слабым стуком.

— Конечно, нужен, — сказал он просто, без пафоса. — Сумеру всегда нуждалась в гениях, способных видеть красоту и воплощать ее в жизнь.

Кавех надул губки в милой, почти детской гримасе и снова поднял взгляд, чтобы парировать, но Хайтам уже не смотрел на него. Его внимание было приковано к последнему кусочку баклажана на тарелке, а длинные ресницы скрывали выражение глаз. Архитектор продолжил, уже глядя куда-то в пространство над плечом младшего:

— А когда точно знаешь, что кто-то будет ждать твоего творения, смотреть на него… то и жить хочется. Дальше придумывать новое. И чувство одиночества как-то отступает.

Хайтам медленно прожевал, поджал губы в тонкую полоску, будто обдумывая ответ.

— Сегодня дом, — начал он, тщательно подбирая слова, — наполнился приятной энергией.

— Да, да, я тоже заметил, — согласился Кавех, и голос его стал громче. — Сегодня здесь так хорошо, что я даже чувствую, как будто я дома, — он тут же спохватился, поспешил добавить, стараясь не смотреть на Хайтама: — Ну, ты понимаешь. Это, конечно, не мой дом, а твой. Просто сегодня всё — и запах еды, и вечерний свет, и даже наш разговор — напоминает атмосферу из времён, когда я был маленьким. Папа был ещё жив и мама была рядом.

Хайтам дождался, поняв, что это не конец мысли, а её болезненное ядро. Он спросил ровно, без оценки:

— Ты уверен, что письма шли по правильному адресу?

Кавех кивнул, горькая складка легла у его рта.

— Да. Я и в её архитектурное бюро отправлял, и на старую квартиру, и в другие города. Она не отвечает уже несколько лет. Я думал… может, случилось что-то. Но из общества архитекторов мне подтвердили — она жива, активна, в декрете была в прошлом году. Я их потом просил передать, что я люблю её. Но на мои письма — тишина. Словно вычеркнула меня из своей жизни.

Хайтам вздохнул, и в этом вздохе звучала тяжесть понимания.

— Люди имеют свойство исчезать из жизни тех, кто в них нуждается, — заговорил он, и его голос приобрёл оттенок той самой лекционной ровности, но сейчас она звучала не сухо, а как попытка уложить боль в какую-то структуру. — Иногда это их осознанный выбор. Ты не обязан до конца своих дней биться в закрытую дверь, Кавех. Не нужно искать того, кто не делает ни шага навстречу. Держаться за призрак прошлого, за образ, который не хочет быть частью твоего настоящего и истощает ресурсы, которые нужны тебе самому, чтобы жить и творить. Нужно просто научиться отпускать ради себя.

Хайтам видимо хотел продолжить, но Кавех перебил, и в его голосе прозвучала давняя, детская обида:

— Но мой дом — это же там, где я вырос! Без отца, без матери я получается бездомный.

— Нет, — твёрдо, почти резко возразил Хайтам. — Дом не всегда то место , где ты родился. Ты же сам только что сказал, что ты здесь чувствуешь себя словно дома. Для меня дом — это место, куда хочется возвращаться каждый день.

— Ещё дом — это место, где тебя ждут.

Хайтам молча кивнул. Их взгляды встретились и заострились друг на друге. Кавех смотрел широко раскрытыми, чуть влажными глазами, в немом вопросе, который он боялся задать вслух: «А ты? Ты будешь ждать?»

Хайтам же смотрел на него с той самой, едва уловимой полуулыбкой, которая смягчала строгость его черт. В его взгляде не было ответа на неозвученный вопрос. Они смотрели друг на друга дольше, чем положено соседям, приятелям или даже друзьям. Тишина между ними была густой, тёплой, пронизанной трепетом чего-то нового и хрупкого, что медленно пробивалось сквозь толщу прошлых обид и настоящих страхов.

Первый отпрянул Кавех, увидя, что младший уже всё съел.

— Хайтам, тебе понравился ужин? — спросил он, надежда и неуверенность смешались в его голосе.

— Да, спасибо, — ответил Хайтам, начисто разрывая зрительный контакт и переводя взгляд на столовые приборы.

— Ой, не собирай, я приберусь, — поспешно сказал старший.

Хайтам поднялся из-за стола и прошел мимо Кавеха в гостиную, его рука скользнула по спине соседа, от одного плеча к другому. Движение было быстрым и естественным. Вслед за рукой взор пробежался по открытому вороту рубашки и обнажённому участку шеи сзади.

Кавех вздрогнул всем телом, как от слабого удара током. Прикосновение обожгло сквозь ткань. Он резко обернулся, поймав лишь удаляющуюся спину в тёмной домашней майке. Хайтам уверенным шагом направлялся в гостиную, будто ничего и не произошло.

— Эй! — голос Кавеха, звонкий и полный возмущения, разрезал тишину.

Шаги в гостиную прекратились.

— Что такое? — Хайтам остановился и медленно, с преувеличенной неспешностью, повернул к нему весь корпус. Губы его были поджаты, но в уголках рта отчётливо играли предательские ямочки, а в зелёных глазах плескалось откровенное, едва сдерживаемое самодовольство. Он уже складывал руки на груди в своей фирменной позе.

— Что ты сделал только что? — Кавех прищурился, его брови грозно сдвинулись к переносице. Он говорил громко и чётко, отчеканивая каждое слово.

— Ничего, — парировал Хайтам, односложно и бесстрастно, как будто сообщал о погоде.

— Ты... — Кавех встал из-за стола и сделал шаг вперёд, сжав кулаки. Румянец расползался по шее и ушам. — Не ври мне! Зачем провёл рукой по моей спине?

— Ты замечтался, Кавех, — с невозмутимым видом заключил Хайтам и, уже не в силах сдержать широкую, явно довольную ухмылку, развернулся обратно к дивану, на котором уже ждала его вечерняя книга.

— Куда уходишь? — Кавех бросился вперёд, наступая на пятки младшему. — Ты снова соврал!

Хайтам, не удостоив его взглядом, плюхнулся на диван и взял в руки том.

— Кавех, тебе ещё посуду мыть, помнишь? — произнёс он сладким, ядовито-наставительным тоном, скрывая лицо за раскрытой книгой.

Кавех топнул ногой об пол — глухой, гневный звук прокатился по комнате.

— Ах ты...! — он не нашёл слов, способных передать всю гамму испытываемых чувств: возмущение, смущение, и где-то в самой глубине — странное, щемящее удовольствие от этой дерзкой фамильярности.

Он резко развернулся, не сказав больше ни слова, зашагал обратно на кухню. Его плечи были напряжены, а уши горели ярче алых заколок в его волосах.

На кухне он с силой хлопнул дверцей шкафчика, доставая моющее средство. Вода хлынула из крана с такой силой, что брызги разлетелись по столешнице. Кавех яростно принялся скрести столовые приборы.

«Наглец, — думал он, шумно переставляя вымытые тарелки на сушку. — Циничный, самодовольный наглец! Соврёт в глаза, а потом ухмыляется! И зачем он это сделал? Чтобы позлить? Чтобы смутить? Или...»

Мысль оборвалась. Он поймал себя на том, что уголки его губ сами собой тянутся вверх. Он был зол, но в этой ярости не было прежней горечи или отчаяния. Это была живая и игривая злость, та самая, что бушевала в их студенческих спорах.

Из гостиной не доносилось ни звука. Хайтам, должно быть, погрузился в чтение, наслаждаясь своей маленькой победой. Кавех вытер руки, погасил свет на кухне и, бросив взгляд в тёмный проём гостиной, где в луче лампы сидела знакомая фигура, молча направился в свою комнату. Дверь он закрыл чуть громче, чем было необходимо, — последний аккорд в сегодняшнем диалоге.