Часть 6 (2/2)

Он провел обеими руками по лицу, затем впустил пальцы в волосы, скреб когтями корни. Подушка теперь была подсунута под стертые колени, смягчая трение о дерево. Вокруг него на тёмном полу, словно осколки разбитой идеи, валялись брошенные карандаши, циркуль с раздвинутыми ножками. На кровати, не нарушая строгий порядок комнаты, громоздилась стопка папок и альбомов с его прошлых работ — он лихорадочно листал их в поисках искры, но вдохновение ускользало, как вода сквозь пальцы. Поза его за несколько часов творческих мук изменилась до неузнаваемости. Он то сидел на носочках, задумчиво балансируя, то откидывался на спину, уставившись в потолок с люстрой, от которой теперь не было алых бликов. Он обходил чертеж со всех сторон, смотрел на эскиз под разными углами, даже приложил его к стене, пытаясь представить масштаб. Но внутри была лишь звенящая пустота и нарастающая с горечью мысль: «Опять. Ничего не выходит. Как так».

Яркий свет лампы уже перекрывал свет из окна, падающий на основной лист проекта. Руки и спина ныли от долгой неподвижности в неудобной позе. Он оторвался от белых листов, помутневшим взглядом глянул в окно — за стеклом уже лежала густая, бархатная синева сумерек, а в просветах между крышами зажигались первые огни. «Как долго?..» — мелькнуло в усталой голове. Он пропустил и обед, и ужин, снова увязнув в работе с головой.

Он медленно поднялся, потянулся руками вверх, а потом наклонил торс в сторону. Глаза с тоской скользнули по оставленному хаосу: смятые листы у двери, инструменты по всему полу, груда папок на одеяле. Это зрелище, обычно такое родное, сейчас лишь напоминало, где он может остаться снова, если не будет стараться.

«Хотя бы поесть», — слабо подумал он, выскользнув из комнаты в надежде, что пища вернет ему и силы, и ясность мысли.

— Аль-Хайтам? — позвал он, негромко, опасаясь. — Ты дома?

Собственный голос прозвучал в тишине чужим и неестественным. Даже губы запнулись на этом имени, привыкшем годами обитать лишь в мыслях — заострённых, полных раздражения или редкой, болезненной ностальгии. Кавех всё ещё не верил. Он, Кавех, творец, чьи мечты и идеалы чуть не разрушились два дня назад, живет в доме человека, чей холодный рассудок и безупречный порядок всегда казались ему личным оскорблением.

Сплетни от Сайно доносились до него: как аль-Хайтам безупречно движется по карьерной лестнице Академии. Как он, не скрывая презрения к тщеславию и косности большинства коллег, тем не менее остаётся тем самым штифтом, без которого весь сложный механизм научной бюрократии рискует рассыпаться. Кавеху до боли хотелось той же верной необходимости людей в его работе. Чтобы эстетикой домов мог наслаждаться каждый. Чтобы уважение рождалось не из вежливости, а из безусловного признания красоты творений и прогресса его идей.

На кухне он заглянул в холодильник. Ослепительный свет выхватил аккуратные контейнеры и банки, но вид их вызвал легкую тошноту. Ему не хотелось ни разогревать, ни готовить, ни думать, ни чувствовать.

Одиночество, которое в его прежней конуре было привычным фоном, даже союзником в творческих муках, здесь казалось иным. Этот дом был будто заброшен. Куча пыли в углах, которые не бросаются в глаза. Пустые диваны, даже подушек не было. Кухня с набором посуды, будто собранным в поход. И книги, разбросанные повсюду, как после торнадо. Кавех стоял посреди чужого жилья и чувствовал себя незваным гостем в собственной судьбе.

«Воздух, — решил он, натягивая накидку песчаного цвета, и бесшумно вышел, притворив дверь. — Может, воздух и вид помогут».

Вечерний воздух был прохладен и свеж, как глоток чистой воды после душного дня. Он вышел и, не думая, пошёл наверх, к Академии. Туда, где с широкой каменной террасы открывался один из самых прекрасных видов на Сумеру. Может быть, там, глядя на уснувший под покровом ночи город, он найдет ту самую, ускользающую идею. Ту арку, которая станет не просто проходом, а идеальным творением.

***

Вечерний воздух остыл. Кавех стоял на широкой каменной террасе Академии, опираясь локтями на холодный парапет. Его взгляд скользил по спускающимся к городу крышам, выхватывая в темноте очертания знакомых зданий, но не цеплялся ни за что. Он искал не конкретную форму, а ощущение.

Он встретил пару студентов с факультета Спантамад, у которых в прошлом году вел начертательную геометрию. Обменялся короткими, ничего не значащими фразами. «Здравствуйте, профессор Кавех! Давно не виделись!» — «Работаю, все хорошо. У вас как учеба?».

Он перегнулся через парапет чуть сильнее, пытаясь разглядеть в глубине узкой улочки внизу движение теней, игру света фонаря на мокром камне — любую деталь, которая могла бы стать той самой искрой. И в этот миг, когда его тело инстинктивно нашло точку неустойчивого равновесия, чья-то рука вцепилась ему в пояс с такой силой, что когти пальцев впились даже сквозь толстую ткань плаща.

Его рванули назад.

Мир на секунду опрокинулся: звёзды понеслись по небу, спина рухнула на чью-то руку, а в ушах зазвенело от адреналина. Он уже занёс согнутую в локте руку, готовясь ударить в горло или висок, глаза бешено выхватывали из темноты силуэт противника.

И увидел лицо. Совсем близко.

Аль-Хайтам. Но не тот, которого он знал. Его зрачки были расширены до чёрных бездн. Кавех видел этот животный страх всего пару раз за всю их историю: в пустыне, когда песчаная буря чуть не погребла их заживо, и в жестокой схватке с пустынниками, где всё решали доли секунды.

— Ты что здесь творишь? — голос Хайтама был низким, хриплым от сдавленности в горле. В нём не было ни привычной иронии, ни холодной констатации. Только сдавленная ярость и этот всепроникающий ужас. — Почему стоишь так высоко? На что опираешься? Ты что задумал?!

Кавех отшатнулся, попытался вырвать руку, которую Хайтам все еще сжимал мертвой хваткой, словно клещами.

— Отпусти, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала паническая мольба. — Отпусти, Хайтам, пусти, ты мне… больно.

Но хватка не ослабла. Наоборот, пальцы впились еще глубже. Кавех дернулся сильнее, инстинктивно, и тогда Хайтам резко разжал пальцы, будто его собственная сила испугала его самого. Кавех поднялся одним резким движением, отряхнул колени с отрывистой жестикуляцией, будто сбрасывая с себя пыль не только с одежды, но и с этой непрошеной, унизительной вспышки паники, что сквозила в его собственном голосе секунду назад.

Хайтам, всё ещё сидя на холодной плитке, смотрел на него снизу вверх. Взгляд бегал то на руку, которая тряслась, то на Кавеха.

— Ничего я не задумал, — бросил он отрывисто, пристально сверля взглядом Хайтама. — А ты почему вообще меня хватаешь? Я спокойно смотрю на виды. Смотри, — он махнул рукой в сторону, где мерцал город, — как красиво. Вон, — он несколько раз ”потыкал” в небо,— видишь?

Хайтам прищурился на последние слова. Он сначала оперся на одно колено, а следом сделал два верных шага вперёд и снова схватил Кавеха за плечи — не чтобы удержать, а будто пытаясь физически встряхнуть и вытрясти из него правду.

— Ты точно ничего не собирался делать? Я за тебя переживаю!

Последнее слово прозвучало как признание, вырванное силой. Кавех застыл на секунду, а потом резко дёрнулся, пытаясь высвободиться. Его собственный голос сорвался на полтона выше.

— Когда ты вообще за меня переживал? — в его интонации была не просто обида, а ядовитое изумление. Он озирался по сторонам. На них уже смотрели. Пара запоздалых студентов замерла в нерешительности, а из тени колонны вышли матры, настороженно положив руку на рукоять меча. — Что ты на меня набрасываешься? На нас же смотрят!

Напряжение между ними было осязаемым, как натянутая струна, готовая лопнуть. Хайтам, казалось, на секунду забыл о внешнем мире. Его голос, обычно такой ровный, прозвучал сдавленно и — что было самым пугающим — искренне страшно:

— Почему ты ушёл из дома? Почему ты сбежал?

«Сбежал». Слово ударило Кавеха, как пощёчина. Оно не описывало его прогулку. Оно описывало его положение. Положение пленника. Всё, что было хрупким и новым за эти два дня — проблеск надежды, неуклюжий комплимент, — рухнуло под тяжестью этого одного слова.

— Как «сбежал»? — Кавех встал, наконец вырвавшись из его хватки. Его голос стал тише, но каждый звук в нём был отточен, как лезвие. — В каком смысле? Я не сбегал из твоего дома!

Единственное, за что он мысленно ухватился в этом хаосе, — это что поблизости не было никого из его старого круга общения. Ни Тигнари, ни Сайно. Только служители порядка, которые, зная статус Хайтама, не решались вмешаться в личную ссору двух видных выпускников Академии, но уже начинали теснее смыкать круг.

Хайтам, видя его реакцию, сделал шаг назад, пытаясь взять себя в руки. Дыхание его было всё ещё неровным.

— Я уже сказал. Смотрел на город. Искал вдохновение, — Кавех сделал паузу, и в его глазах вспыхнуло давно знакомое тому упрямство, смешанное с новой, свежей обидой. — Или я должен отчитываться перед тобой за каждый вдох? Ты думаешь, я вообще сумасшедший?

И тут, в его сознании, как щелчок, зажглась мысль. Ясная, жгучая и унизительная.

«Что, блять, он имел ввиду? Сбежал? Как кто? Как пустынный лис? А он поймал, приручил, чтобы потешить своё тщеславие? Вот, мол, спас того самого Кавеха, что всем помогал, а теперь он у меня дома сидит. Доказательство моей правоты. Мой личный… трофей?»

Эта мысль, отвратительная и логичная в своей отвратительности, впилась в него когтями. Он почувствовал, как по спине пробежала волна жара, а затем — леденящий холод. Он снова клюнул. Снова позволил себе надеяться на каплю человеческого тепла за этой ледяной стеной.

Он не стал ничего говорить. Просто развернулся и резко пошёл вниз по широкой лестнице, ведущей с террасы.

— Эй! Ты куда? Мы еще не закончили! — Голос Хайтама донёсся сверху, в нём снова прорвалась тревога, уже без злости.

— Я всё закончил, — бросил Кавех через плечо, не оборачиваясь. Голос его звучал плоским, выгоревшим. — Я ухожу. Сейчас возьму свои чертежи и пойду… пойду к ... А тебе этого знать не нужно! Всё, я понял твой замысел.

Он остановился, повернулся и посмотрел на Хайтама, который замер несколько выше. В свете редких фонарей его лицо было резко очерченной маской из теней.

— Не хочу быть твоей диковинкой. Ещё одним проектом, который ты успешно решил, — Кавех говорил теперь тихо, но каждое слово падало, как камень. — Тебе что, захотелось, чтобы я стал ещё одной твоей победой? Живым трофеем? Чтобы ты, как всегда, оказался прав? Чтобы снова быть самым умным?..

Хайтам слушал, не двигаясь. Его обычная, слегка надменная неподвижность сменилась другой — оцепенением. Его брови медленно, болезненно сдвинулись к переносице, в глазах мелькнуло что-то вроде боли, прежде чем они снова стали серьезными. Но он молчал. Он дал Кавеху договорить, после старший развернулся и продолжил путь.

И уже внизу на перепутье дома Хайтама и улицы Сокровищ, его взгляд упал на протягивающую руку младшего. Там лежал маленький, плюшевый, песочного цвета брелок. С глуповатой мордой и крошечной гривой. Оно болталось среди строгих металлических ключей.

Хайтам не сказал ни слова. Просто протянул связку. Ключи мягко звякнули. Брелок покачивался. И тогда Хайтам заговорил. Голос его был тихим, сбивчивым, лишённым всякой привычной логической выстроенности. Он не оправдывался. Он пытался объяснить что-то самому себе вслух.

— Я… — он запнулся, сжал губы. — Боялся, что тебя может не стать, — Он говорил, глядя куда-то мимо Кавеха, в темноту. — У меня не получилось контролировать себя. Я просто… хотел, чтобы ты был жив. Вот и всё.

Кавех смотрел на этого льва, на эти ключи, на лицо Хайтама, усталое и растерянное. И он понял, что эта безделушка — не подарок. Это было признание: «Я хочу, чтобы этот глупый лев напоминал тебе, что ты можешь вернуться в дом, когда захочешь».

Кавех всегда был эмоционален. Его реакции были яркими, как вспышка пиро слаймов. И сейчас, не выдержав этого невероятно значимого и немого признания, он не смог сдержаться. Тихий, сдавленный звук вырвался из его горла, а потом слёзы потекли сами — не истеричные, а тихие, облегчающие, смывающие с души копоть недавней ярости и стыда.

Он взял ключи. Металл был тёплым от руки Хайтама. Затем, не в силах вынести этот взгляд и не зная, что ещё делать, он просто упёрся лбом в плечо младшего, сжимая в ладони плюшевую гриву льва. Его плечи тихо вздрагивали.