Часть 7 (1/2)

Лунный свет падал сквозь незанавешенное окно. Очертания мебели — диванов, стола, полок — теряли чёткость, растворяясь в сизой полумгле, где тени казались глубже, а светлые поверхности мерцали серебром. Чтобы разглядеть детали, требовалось щуриться, вглядываться, будто пытаясь прочесть стёршийся текст. Из распахнутой створки тянуло сыроватым холодом ночного воздуха. С улицы доносились скупые, отчётливые звуки: отдалённые шаги, сдержанный смех запоздалых прохожих, редкий скрип повозки.

Хайтам опустился на пол у дивана, почти бесшумно, как подкошенный. Он вытянул ноги, упираясь спиной в прохладную ткань обивки, и пару раз, с ощутимым давлением, провёл ладонями по коленям. Голова отяжелела и запрокинулась назад, на грани падения, удерживаемая лишь напряжёнными мышцами шеи. Взгляд его, устремлённый в потолок, был пустым и размытым. Он пытался сосредоточиться на физических ощущениях, чтобы вернуться в тело: жёсткий ворс ковра под ладонями, прохладная ткань дивана у спины, ноющее напряжение в шее.

Под боком, почти прилипнув к нему, сидел Кавех. Он дышал — короткими, ломаными вдохами, которые не прекращались с той самой минуты. Он ждал ответного проявления, хоть малейшего намёка на прикосновение, но его не последовало. И эта тишина, это отсутствие отклика ранили сильнее, чем любая ссора. Поэтому слёзы лились безостановочно.

У Хайтама кружилась голова, хотя он не двигался. Это было головокружение от переизбытка эмоций, которые накатили разом и теперь застыли внутри невыносимым комом. Противоречивые импульсы бились в его затуманенном сознании: желание сбежать, исчезнуть, раствориться в темноте комнаты, и одновременно понимание, что бежать больше некуда — он уже дома, в последнем своём убежище, и даже здесь его настигло это болезненное, неудобное, живое присутствие другого человека. Веки были свинцовыми, но уснуть не получалось. Мозг застрял в каком-то пограничном состоянии, где мысль и чувство были неразделимы и одинаково мучительны.

Кавех смущал своим присутствием. Его рыдания ещё сильнее туманили мысли. «Нужно пережить, — монотонно, как мантру, повторял себе Хайтам, глядя в тёмный потолок. — Просто перетерпеть. Это пройдёт. Он успокоится.»

Тишину, нарушаемую только всхлипами, прорезал голос Кавеха, хриплый от слёз и неуверенности:

— Хайтам… давай поговорим.

Хайтам медленно, с трудом повернул голову. Его взгляд, пустой и отрешённый, встретился с заплаканными, умоляющими глазами Кавеха. В темноте они слабо блестели.

— О чём? И зачем? — прозвучало спокойно.

Кавех нервно вытер ладонью щёку, смазывая следы слёз.

— Да о чём угодно… — пробормотал он. — Но говори, пожалуйста. Расскажи… что ты сегодня читал?

Кавеха разрывало изнутри. Он сидел здесь и снова чувствовал себя чужим. Ему нужен был хоть какой-то звук, хоть малейший отголосок — слово, вздох, даже раздражение — лишь бы разубедить себя в чудовищной мысли, что он одинок в этом мире.

— Зачем? — его голос обрёл лёгкую, язвительную окраску. — Почему тебя вдруг интересует моя жизнь?

Кавех вздрогнул, как от удара. Его слёзы на мгновение остановились, сменившись вспышкой боли и гнева.

— А почему тогда ты меня пригласил жить? — вырвалось у него, тише, но с той же острой горечью.

Хайтам замолчал. Он и сам не знал ответа. Вернее, знал, но не хотел формулировать даже в мыслях, особенно сейчас. Да и Кавех вряд ли поверил бы в эту истинную причину. Хайтам просто отвернулся, снова уставившись в пустоту перед собой, в полосу лунного света на полу.

— Хайтам... — старший старался заглянуть в лицо, — Не отвечай на вопрос. Просто… говори что-нибудь. Что угодно…

Отчаяние Кавеха нарастало. Он приподнял руку и тряхнул Хайтама за плечо. Тот вздрогнул от прикосновения, но не посмотрел на него. Он отвернул голову к потолку в надежде, что Кавех устанет и наконец-то пойдёт спать. Младший был выдохшимся до последней клетки. Каждое движение, каждое слово требовало нечеловеческих усилий.

— Почему молчишь? — прошептал Кавех, и в его голосе снова задрожали слёзы.

И тогда Кавех, движимый слепым порывом, перелез через вытянутые ноги Хайтама, неловко, по-кошачьи. Встав на колени перед ним, он положил руки на его плечи и надавил — не сильно, но настойчиво, заставляя того взглянуть на него. Он навис над Хайтамом, перекрывая собой его поле зрения.

Их взгляды встретились. Хайтам устало смотрел в распахнутые глаза снизу вверх. Потом медленно прикрыл веки, сделав глубокий вдох, и откинул голову набок, к плечу.

— Ответь хоть что-нибудь… — всхлипнул Кавех, и слова путались, захлёстываемые новой волной рыданий. — Прошу тебя… хоть слово…

Кавех снова зарыдал, уже намного тише. Сил на новые эмоции не хватало. Всё, что осталось, — это почти беззвучный выдох-стон, и тело снова содрогнулось в знакомой, изматывающей судороге. Он наклонился ниже, его губы почти коснулись наушников Хайтама. Шёпот был горячим и влажным от слёз, полным мольбы, чтобы она, наконец, пробила брешь в ледяном оцепенении.

— Прошу…

И он рухнул вперёд, снова уткнувшись лицом в то же место на плече Хайтама. Его руки, скользнув с плеч, прижались ладонями к груди, ощущая под собой медленный, слишком ровный ритм чужого сердца. Сидеть на бёдрах Хайтама было неудобно — кости давили, мышцы быстро затекали. Кавех то и дело приподнимался, отрываясь на миг, чтобы украдкой, почти виновато заглянуть в лицо младшего, пытаясь в полутьме прочесть хоть что-то, кроме ледяной отрешённости. Спустя пару минут по спине Кавеха, от лопаток к пояснице, медленно, почти нерешительно провелась ладонь Хайтама. Полуобъятие больше походило на поддержку, которую он не мог выразить словами.

Кавех медленно выпрямился, взгляд его, ещё не остывший от ярости, скользнул по лицу Хайтама. Он смотрел на макушку, где пепельные волосы были беспорядочно растрёпаны, а зелёные прядки выбивались из общей массы, придавая образу что-то дикое и беззащитное одновременно. Его дыхание, всё ещё неровное, начало постепенно успокаиваться.

Он замер на мгновение, словно собираясь с духом, а затем, с почти робкой осторожностью, поднял обе руки. Кончики его пальцев легонько коснулись холодного металла наушников, обрамлявших голову Хайтама, — этого щита от внешнего мира. Не надавливая, лишь ощущая гладкую поверхность, он начал медленно, с невероятной бережностью стягивать их. В ожидании резкого движения Кавех всё-таки снял наушники и положил на диван. Открылись уши, горячие, залитые алым румянцем от пережитого нервного накала, и эта внезапная незащищённость.

— Я не понимаю тебя, — выдохнул Кавех, и его голос дрогнул. — Я хочу попробовать услышать тебя, понять, что с тобой происходит. Хочу знать, как твои дела, как ты себя чувствуешь. Поговори со мной. Давай я начну, а ты продолжишь?

Младший притупил взгляд, мысли начали выстраиваться снова в логические последовательности, но начинало потряхивать. Хайтам чувствовал, как внутри начинает нарастать знакомое, болезненное дрожание — избыточные эмоции, чужие и свои, начали искать выход. Кавех снова, не дождавшись ответа, продолжил:

— Я… я так устал. За работой сегодня вообще ничего не ел…

Хайтам внезапно приподнялся, оторвав спину от дивана с резким движением. Кавех от неожиданности ахнул и отпрянул назад. Руки Хайтама легли на его талию, решительно отодвигая того в сторону, освобождая пространство. Он попытался высвободить свои ноги, движения его были резкими, почти отталкивающими.

— Ты куда? — Кавех схватил его за предплечье, пальцы тряслись. — Ты куда уходишь?!

— Кавех, тебе надо поесть, — прозвучало плоским, глухим тоном, будто зачитанный с листа вывод.

— Да не хочу я! — Кавех почти крикнул, ещё сильнее сжав чужие руки. — Сиди. И слушай меня.