Часть 3 (2/2)

— Орешки, они свежие. Вчера какой-то опездал принес вместе с отчетом об исследование в пустыне. Надеется, что полояльнее буду к нему.

— А… нет, спасибо, — быстро пробормотал Кавех, отводя глаза. Гордость, тупая и бесполезная, сжала горло. — Я не голоден.

Аль-Хайтам лишь слегка пожал плечом, как бы говоря «как знаешь». Он снял джезву с огня прямо перед тем, как кофе должен был закипеть, дал пене осесть, потом снова поставил на самый маленький огонь. Процесс требовал внимания. И это внимание давало им обоим передышку от необходимости говорить. Кавех уставился на пар, поднимающийся из носика джезвы. В голове вертелся один и тот же вопрос: «А что реально-то было вчера?»

Он уже знал главное. Значит, аль-Хайтам знает о его желании покончить с собой. Это было ужасно, но не самое страшное. Его согревала (и одновременно пугала) мысль, что Хайтам, зная это, все-таки принес его сюда. Не оставил на улице, не напоминает об этом, не читает лекцию. Кавех лихорадочно перебирал возможные варианты, и каждый был хуже предыдущего. Он мог выболтать про долги во всех подробностях — слушать его мнение, может он даже помог бы. А Кавех этого не хотел. Совсем. Быть обязанным Аль-Хайтаму? Нет, только не это. Кавех всегда был тем, кто помогает, кто поддерживает, кто бросается на амбразуру за других. Не хотелось оставаться в долгу. Но самое главное — старший все еще не понимал, где он в плане самоощущений. Выглядело, как жизнь после смерти. Абсурдно все: Хайтам, который его ненавидит, ведет себя заботливо, руки у Кавеха не трясутся как обычно. Если Кавех не умер вчера, то что его держит быть здесь? Почему бы не встать и не зарезать себя тем ножом? Ответ пришел быстро — «не хочу, чтобы он увидел меня мертвым».

Пока он метался в этих мыслях, Аль-Хайтам разлил кофе по двум маленьким фарфоровым чашкам без ручек. Пена, густая и темно-коричневая, лежала на поверхности. Он поставил одну пиалу перед Кавехом, другую — напротив себя, и сел.

— Можешь снять накидку, если хочешь, — сказал он, отпивая первый, обжигающий глоток. — Невоспитанно быть дома в уличной одежде.

Фраза была произнесена нейтрально, без давления, просто как констатация домашнего правила. Он колебался секунду, потом, не глядя на Хайтама, скинул накидку с плеч.

Аль-Хайтам наблюдал за ним исподволь, пока тот вешал накидку на стул. Его собственное состояние было далеко от спокойствия. Внутри бушевала своя буря — из тревоги, неуверенности и странной, непривычной ответственности. Он боялся начать. Боялся, что скажет не то, спровоцирует новую истерику или, что хуже, новое молчаливое отчаяние. Он знал, что Кавех относится к нему скептически, если не с откровенной неприязнью. И он сам отчасти это заслужил своим прошлым равнодушием. Но теперь он знал и другое: у Кавеха нет никого. Мать не отвечает, дом отняли, друзья… Тигнари, Сайно — они где-то там, но, видимо, не в курсе глубины пропасти. Оставался только он, аль-Хайтам, который случайно оказался в эпицентре. Он очень боялся как-то не так повернуть разговор, сделать еще хуже. Не хотел показывать излишнюю заботливость — это отпугнуло бы Кавеха, заставило бы заподозрить неискренность или жалость. Но и оставаться бесчувственной глыбой сейчас было равносильно предательству. Он сидел, сжимая свою чашку, ощущая ее тепло, и искал ту самую, неуловимую золотую середину.

В конце концов, нужно просто изложить факты, как отчет без оценок и интерпретаций. Так он умел. Он тяжело вздохнул. Не театральный вздох, а тот, что вырывается, когда понимаешь, что откладывать больше некуда.

— Ну, хорошо, — начал Аль-Хайтам, глядя на темную поверхность своего кофе. Голос его был спокойным, ровным и частично лишенный привычной лекционной интонации. — Я пришел к Ламбаду вчера вечером. Мне был нужен один писец, его не оказалось.

Он сделал маленькую паузу. Пропустил тот момент, когда засмотрелся на Кавеха.

— Увидел тебя. Ты был один и очень пьян. — Он отпил глоток. — Я думал подойти поздороваться или нет. Ты заметил меня, — продолжил он, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально. — Говорил, что я пришел убедиться в своей правоте. Что ненавидишь меня за расчет и эгоизм.

Лицо Кавеха залилось краской стыда. Он опустил голову, тихо стучал пальцами по пиале. Что-то начало всплывать в памяти. Сейчас ему было невыносимо стыдно за тот поток брани и обвинений, что он обрушил на аль-Хайтама.

— Потом ты сказал, что устал. От всего. И… что не хочешь жить. Что у тебя нет дома. Что мать не отвечает. Что в долгах. Что это твой последний вечер.

Он не стал описывать, как Кавех плакал. Не стал говорить, как тот уткнулся ему в плечо. Это было слишком лично, слишком интимно, и выкладывать это сейчас убьет Кавеха точно. Да и сам он не был готов к такому уровню откровенности. Эта ночь была для него слишком насыщенной непонятными эмоциями, которые он до сих пор не обработал.

— Я позвал тебя к себе жить. У меня есть свободная комната. Этот дом мне достался засчет нашего проекта, из которого ты вышел, — младший украдкой глянул на старшего. — Поэтому ты вправе здесь жить.

Он закончил и выдохнул. Рассказал, как умел, не упоминая о том, что правда горело у него в памяти: уже дома Кавех цеплялся за него, как шептал что-то несвязное про одиночество и страх, как его тело было удивительно легким и хрупким, как держались за руки.

— И все? Только это? А что было… когда мы пришли? Ты сказал, что сидел со мной. Что я… что я говорил еще?

Аль-Хайтам почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Вот она, самая сложная часть. Он не хотел расстраивать Кавеха, видя его нынешнее шаткое состояние. Не хотел признаваться, как тот, уже в постели, в полубреду, умолял его не уходить, говорил, что боится умереть, но не видит причин жить. Как его голос дрожал от ужаса и беспомощности. Как сам аль-Хайтам сидел рядом с кроватью, чувствуя себя абсолютно не в своей тарелке, не зная, как утешить, как помочь, кроме как просто быть рядом. И как в какой-то момент он осознал, что этот страх одиночества, эта потребность в присутствии другого человека… она была ему знакома. Слишком знакома.

Он махнул рукой, отмахиваясь от подробностей, стараясь выглядеть легкомысленным.

— Да ты еще поругал меня, пожаловался. Да, долго не мог заснуть, — Хайтам сделал глоток кофе, — часа два или три сидел с тобой. Говорил об архитектуре много, сказал, что я должен передать записку Тигнари, если тот сам не найдет. Еще рассказывал, что очень много должен Дори и парочке людей. Про дворец Алькасар-сарай рассказывал, будто я его никогда не видел.

Он видел, как Кавех смотрит на него, пытаясь прочитать между строк. Видел тень сомнения в его глазах. Но к правде Хайтам не был готов. Слишком свежи были в памяти эти слезы, этот страх. Вводить Кавеха в такое состояние снова он не хотел. Тот и так выглядел ужасно: впалые глаза, резкие тени на лице, слишком тонкие, почти прозрачные пальцы, обхватившие теперь чашку с кофе. Он был и так на грани.

Кавех, однако, не удовлетворился таким ответом. Его взгляд стал настойчивее.

— Но ты же сказал, что сидел со мной несколько часов. Неужели все это время я говорил только про долги и чертежи? — Его голос звучал с вызовом, но в нем проскальзывала тревога. Он боялся, что выдал что-то большее.

— Ты был уставшим, Кавех. Уставшим до предела. Да, ты говорил более подробно, что тебя ничего не держит. Но … — он искал слово, — ничего такого. Ты заснул, потому что выдохся физически и эмоционально. Я просто ждал, пока ты уснешь крепче. Всё.

Тема — одиночество, потребность в другом — была для него минным полем. Он сам молчал о ней годами, зарываясь в работу и книги. А сейчас, после смерти бабушки, он нуждался в ком-то рядом. Аль-Хайтам решил перевести разговор в практическое русло. Нужно было действовать, чтобы Кавех не застрял в этом цикле стыда и тяжелых мыслей.

— Комната, в которой ты спал, — моя спальня, — сказал он, отпивая последний глоток кофе. — Вторая давно пустует, там пыль. И тебе понадобится свое постельное. Нужно будет его купить на базаре сегодня. И, наверное, хорошо бы было перенести важные вещи из прошлого места жительства.

Он видел, как при этих словах Кавех внутренне съеживается. Вспоминает о своей прежней жизни, о долгах, о выселении. Как его тело напряглось, готовое снова затрястись от паники.

— Я… у меня есть немного денег, — пробормотал Кавех, лихорадочно полез в карман штанов. Он достал жалкую горсть монет, отсчитывая их на ладони дрожащими пальцами. Это были те самые моры, которые он откладывал на «последнюю выпивку» перед тем, как пойти на мост. — Но этого… этого вряд ли хватит даже на одну подушку.

И тут в его глазах снова вспыхнула знакомая искра — не паники, а гнева. На сей раз направленного на себя и на ситуацию.

— А в таверне? — выпалил он, вскидывая голову. — Кто заплатил за выпивку? Ты? Заплатили ли вообще? Я тебе должен или Ламбаду?

— Я расплатился, потому что ты физически не мог этого сделать. Это не долг. Не бери в голову.

Кавех хотел возразить, открыл рот, но слова застряли. Злиться было глупо. Аль-Хайтам был прав. Как всегда. Это бесило, но не оставляло пространства для спора.

— А зачем ты это все делаешь? — спросил он вместо этого, и в его голосе прозвучала настоящая, не наигранная растерянность. — Что тебе с этого? Что ты от меня ждешь?

— Я не жду ничего конкретного, — сказал он честно. — Я увидел проблему, которая требует немедленного решения. Ты лишился крова, ты в кризисе. Предоставить тебе временное убежище — логичный первый шаг. Это не требует «платы». Это просто… что нужно сделать. А что будет дальше — посмотрим. Но сначала нужно решить базовые вопросы. Если тебе не хватает на постельное, можешь взять у меня. В конце концов, оно останется в моем доме.

Кавех смотрел на него, пораженный. Эта холодная, безэмоциональная логика, которая вдруг оборачивалась странной заботой, была для него чем-то непостижимым. Он кивнул, почти бессознательно.

— Спасибо… Наверное, придется.

Помолчав, он сглотнул и все-таки решился заговорить о другом, более страшном.

— Мне… мне нужно разобраться со своими вещами. Из той комнаты. И… с долгами. И проекты есть, незаконченные. — Он произнес это, и слова, как лезвия, резали его изнутри. Незаконченные проекты. Это означало новых заказчиков, новые дедлайны, новую изматывающую гонку, новые возможности провала. Мысль об этом заставила его тело снова напрячься, мелкая дрожь пробежала по рукам. Внезапно вся реальность, от которой он пытался сбежать, обрушилась на него здесь, на этой чистой кухне. Прошедшие часы казались теперь просто случайным, мимолетным просветом в сплошной буре.

— Это… это вообще реально? — вырвалось у него вдруг, тихим, сломанным шепотом. Он посмотрел на аль-Хайтама широко раскрытыми глазами, в которых читался чистый, животный ужас. — Я… я не умер? Я точно жив?

Наивный вопрос, который пронзил младшего сильнее любых криков или слез. Он видел, как Кавех пытается спрятать взгляд, как его плечи сгорбились, как будто он пытался стать незаметнее. И в этот момент в голове аль-Хайтама что-то щелкнуло. Нужно возвращать старшего в реальность, потому что если он сейчас упустит его, если даст ускользнуть обратно в эту трясину мыслей о смерти, он может потерять его навсегда. Он встал. Подошел к Кавеху и, после секундного колебания, положил руку ему на плечо. Не похлопал, не потрепал — просто положил, твердо и тепло.

— Ты жив, — сказал он четко, глядя ему прямо в глаза, стараясь, чтобы его голос звучал неоспоримо. — Все хорошо. Ты здесь сейчас со мной в нашем доме, и ты не умрешь сегодня. И, надеюсь, завтра тоже.

Он убрал руку, чувствуя, как сам дрожит. Этот шаг — физический контакт, простая, прямая фраза — был настолько непривычным для него, что он сам едва верил, что это делает. Но это сработало. Кавех замер, вглядываясь в его лицо, как будто ища подтверждения. И, кажется, нашел. Некое подобие спокойствия, пусть и хрупкое, вернулось в его взгляд.

— Теперь слушай, — продолжил Аль-Хайтам, возвращаясь к своему стулу, но уже другим тоном — деловым, организующим. — Сегодняшняя задача проста. Сейчас мы идем на базар. Купим тебе постельное, самое необходимое. Потом сходим в твою комнату, заберем твои вещи, которые сможем унести. Сегодня вечером ты будешь спать в своей новой комнате. Своей, — он подчеркнул это слово. — Пусть она пока и не обустроена, как ты хочешь, но это будет твое место. Остальное — долги, проекты, все остальное — отложим. На завтра. На послезавтра. Сегодня только это. Понял?

Кавех смотрел на него, и его разум, затуманенный паникой и стыдом, медленно начал цепляться за этот план действий. Сделал пару вдохов и выдохов, наконец твердо кивнул.

— Да. Давай.

Такой ответ не шел рядом с мыслями Кавеха, но будто что-то держало его в этом мире. Между смертью и компанией зануды выбрал второе, хотя даже вчера рассмеялся бы в лицо самому себе за такое.

Аль-Хайтам, видя этот кивок, почувствовал, как камень с его души сдвинулся на миллиметр. Он не решил всех проблем. Он даже не знал, справится ли сам. Мыслей было слишком много — о социальных взаимодействиях, о грузе ответственности, о том, как выстроить границы, как не сойти с ума от присутствия другого человека в своем пространстве. Его мозг, привыкший к тишине и порядку, уже бил тревогу от перегрузки. Но сейчас важно было только одно — сделать следующий шаг. Вывести Кавеха из дома и тяжелого морального состояния, дать ему простую, ясную цель. Остальное он обдумает позже, может быть, вечером или ночью, главное в тишине.

Он встал, убирая пиалы со стола в раковину.

— Тогда пошли. Пока солнце еще не ушло за горизонт.