Часть 12. Никто не спрашивает, готов ли ты (1/2)

POV Автор

Рассвет пробивался сквозь грязные стекла маленькими порциями — серый и холодный. Небо за окнами дома висело низкое, тяжелое, затянутое однородной пеленой облаков. Казалось, мир застыл в состоянии вечных сумерек, и утро — просто чуть более светлая версия ночи. Морось мелко стучала по крыше, стекая струйками по ржавым и дырявым водосточным трубам. Теперь даже внутри дома пахло гнилым мокрым деревом и землей.

Настя и Лиза так и просидели на полу у двери, вцепившись друг в друга. Они крупно дрожали, потому что за ночь комната выстудилась, и влажный холод пробирал до костей, забирался под одежду липкими щупальцами. Глаза слипались, но сон не приходил — тело требовало отдыха, а мозг отказывался отключаться, навязчиво прокручивая события прошедшей ночи раз за разом.

POV Настя

— Я пойду посмотрю, — сказала я шепотом, когда в зазоре между полом и дверью стало совсем светло, а Лиза наконец задремала, уронив голову мне на плечо, и дышала тяжело, с присвистом.

Она дернулась во сне, что-то пробормотала, но не проснулась. Я осторожно высвободила плечо, уложила ее голову на свернутую куртку. Мои собственные мышцы затекли, шея онемела, и когда я поднялась, в позвоночнике хрустнуло и отдало тупой болью в пояснице.

Я отодвинула щеколду, открыла дверь, коридор встретил меня полумглой. Лампа под потолком уже не горела. Свет сочился из окон в торце, длинными серыми полосами ложился на потертый ковер, выхватывал из темноты пылинки, медленно плавающие в воздухе.

Я пошла к лестнице, оглядываясь по сторонам.

Организм требовал воды, требовал еды, требовал просто лечь и забыться сном, но где-то в районе желудка сосало под ложечкой от страха, который не давал расслабиться. Сперва нужно было закрыть базовую потребность в безопасности.

На первом этаже было светлее: узкие высокие окна в зале пропускали достаточно серого утра, и с непривычки оно слепило мне глаза. А потом я услышала звук со стороны входа: шаги по гравию за дверью, приглушенные голоса, лязг металла.

Я замерла и медленно опустилась на ступеньки, держась обеими руками за перила.

Дверь приоткрылась, и в проеме показался Тоби. Когда я поняла, что это он, я впервые за всю ночь позволила плечам опуститься. Он же выглядел так, будто только что вылез из ада, и ад был совсем не рад его отпускать. Одежда — та же толстовка, что и вчера, но сейчас она была вся в грязи, в каких-то бурых разводах, в прилипших листьях и хвое. Лицо бледное, осунувшееся, под глазами залегли глубокие тени, а на острой скуле красовалась свежая ссадина, уже подсохшая, но все еще розовая по краям. Каштановые волосы, вечно торчавшие в разные стороны, слиплись сосульками от дождя и прилипли ко лбу. Запыхавшийся, он спустил со рта маску. Я впервые увидела его рот: многолетняя привычка в моменты стресса или тиков кусать себя изнутри привела к тому, что ткань щеки слева оказалась буквально выедена, обнажая край десны и ряд плотно посаженных зубов. Это выглядело жутко, но почему-то не отталкивало.

— О, — сказал он, заметив меня. Голос был сиплым, простуженным. — Ты чего не спишь? Рано же.

— Лучше не спрашивай, Тоби…

Я спустилась и подошла ближе. Он посторонился, пропуская остальных, и я увидела их всех сразу.

Брайан заходил третьим, после Тима. Он двигался медленно, явно без сил. Толстовка висела на нем мешком, капюшон был надвинут так глубоко, что из-под него не виднелось даже маски — только черный провал. Джинсы ниже колен промокли насквозь, ботинки хлюпали при каждом шаге, оставляя на полу мокрые следы. Он бросил на пол рюкзак и тот загремел металлом.

А Тим...

Тим был с ног до головы заляпан кровью.

Я не сразу поняла, что это кровь. Сначала подумала — просто грязь, в лесу же грязно. Но когда свет из окна упал на него, я увидела. Темные, почти черные пятна на куртке, на джинсах, на руках. Запекшаяся корка на шее, за воротом футболки. Мелкие брызги покрывали всю поверхность его белой маски.

Он шел, прихрамывая на левую ногу, опираясь рукой о стену. Взгляд был направлен куда-то внутрь себя, сквозь стены, сквозь меня.

— Тим, — сказал Брайан негромко, останавливаясь у двери в подсобку. — Иди умойся. Ты как с бойни.

Тим дернул плечом — то ли согласно, то ли отмахиваясь. Прошел мимо меня, даже не взглянув, хотя я стояла в двух шагах, прижавшись к стене, чтобы пропустить их. От него пахло железом, потом и тем самым лесом — прелыми листьями, болотной водой, холодом.

— Воды нет, — сказал он, останавливаясь у рукомойника в углу подсобки. Голос был глухой, безжизненный. — Надо греть.

— Стейси, — Брайан повернулся ко мне, и сквозь маску я почувствовала, как он смотрит — цепко. — Поставь чайник.

Я кивнула, хотя внутри все протестовало: почему я? Почему не они сами? Но спорить не стала. Тоби уже сидел на корточках у стены, уткнувшись лбом в колени, и мелко вздрагивал всем телом. Брайан снял капюшон и возился с рюкзаком, присев на корточки.

Я отвернулась и пошла на кухню. Чайник нашелся быстро, вода в ведре тоже — кто-то натаскал еще вчера. Я сунула в воду кипятильник — последний раз я такой видела у своей бабушки в деревне. Потом Худи отвлекся от рюкзака, тяжело поднялся, уперевшись ладонями в колени, взял это ведро с еле теплой водой и унес. Плита зажглась с третьей попытки, чиркая колесиком, высекая искры, и когда синий огонек наконец загорелся, я почувствовала почти облегчение. Обычная бытовая мелочь. Я хотела спрятаться за ней от всего, что происходит вокруг меня. Потерла обеими ладонями лицо и похлопала себя по щекам так, что они покраснели.

Когда я вернулась в подсобку, Тим уже стянул куртку и футболку и стоял, сгорбившись над ржавым тазом, поливая себя водой из ковшика. В том же тазу плавала и покачивалась его маска, с которой рыжими чешуйками отслаивалась засохшая кровь. Я замерла на пороге, не зная, куда смотреть.

Его спина была исполосована свежими царапинами, жгущими от теплой воды — длинными, рваными, какие оставляют сучья и кусты враждебного леса. На пояснице, чуть выше джинсов, и почти на каждом выступающем позвонке расползался темный синяк — серый, желтый или лиловый с зеленоватыми краями. Руки тоже были в саднящих полосах, но немного иных, будто оставили их не деревья, а чей-то отчаянный страх. Тим лил на себя воду, заводя руку повыше за голову, и было заметно, как скованы его жесты, как тяжело замученному, замерзшему телу дается каждое движение. Вода стекала по его лопаткам, смывала бурые подтеки и утекала в таз мутно-розовой жижей.

— Спасибо, — сказал он, не оборачиваясь. Взял из моих рук кружку, отхлебнул кофе, поморщился — горький. Поставил на подоконник и продолжил мыться, растирая шею и плечи жесткой мочалкой, оставлявшей на коже красные полосы.

— Что там было? — спросила я тихо.

Тим замер с мочалкой в руке. На секунду мне показалось, что он не расслышал или не собирается отвечать. Потом он продолжил тереть — исступленно, будто хотел не просто смыть с себя грязь и кровь, а забраться себе под кожу.