Часть 11. Самая темная ночь (1/2)
POV Автор
Ночь опустилась на дом тяжелым занавесом. Окна, хотя и были мутными сами по себе, сейчас превратились в абсолютно черные провалы, в которых не было видно ничего — ни леса, ни луны, ни звезд, только тьма, застывшая с той стороны стекла непроницаемой массой.
Нарушая тишину, скрипел флюгер, где-то в стенах перетекала по трубам вода, откуда-то сверху доносилось шуршание — то ли крысы, то ли ветер гонял по доскам сухие листья, то ли что-то иное, чью природу лучше было не угадывать.
Главный зал, служивший днем шумным штабом, опустел. Бутылки на столе поблескивали остатками пива, карты валялись на полу, затоптанные грязными ботинками. Кто-то забыл на спинке дивана кофту, и в темноте она казалась сгорбленной фигурой, застывшей в ожидании. Люстра под потолком уже не горела, и только слабый свет из коридора выхватывал кусок ковра с вытертым до основы рисунком и край журнального столика, на котором все еще лежал разобранный пистолет, поблескивая маслянистой смазкой на затворе.
Настя шла по коридору второго этажа, стараясь не скрипеть паркетом. В висках пульсировала тупая боль — то ли от пива, то ли от усталости, то ли от всего сразу. Она закуталась в куртку, пытаясь почувствовать хоть немного комфорта. Куртка пахла дымом костра и жареным мясом, и этот запах казался ей сейчас единственным нормальным, человеческим во всем этом прогнившем особняке.
Она уже почти дошла до поворота, за которым была их с Лизой комната, когда за спиной раздался звук, заставивший ее замереть на месте и прислушаться.
Это был звук шагов. Легкое, быстрое шарканье — кто-то маленький передвигал ноги, волоча их по ворсу ковра, не отрывая. И этот кто-то приближался.
Настя прикусила губу, приказывая себе обернуться, но тело не слушалось. Ее спина покрылась липким холодным потом — она физически ощущала, что что-то находилось сейчас прямо за ней, в каких-то трех метрах, не больше.
— Поиграй со мной, — произнес тонкий голосок, и в нем не было вопроса или просьбы — только утверждение: сейчас мы будем играть.
Настя обернулась рывком, вскинув руки в защитном жесте, и застыла, глядя в пустоту коридора. Там никого не было. Только длинная полоса тускло освещенного ковра, только закрытые двери по обе стороны, только старые шторы, которые колыхнулись от сквозняка, хотя никакого сквозняка Настя не чувствовала. А потом девочка оказалась прямо перед ней. Салли просто возникла из ниоткуда, из сгустившейся тени, которая еще секунду назад была пустотой. Она стояла в трех шагах, маленькая, хрупкая, в том же старомодном платье, что и днем, только сейчас платье выглядело иначе: подол был перепачкан чем-то темным, липко поблескивающим, кружево порвалось и обвисло грязными лохмотьями. Волосы, днем казавшиеся просто спутанными, теперь висели сосульками, слипшимися от засохшей крови, которая тонкой струйкой все еще сбегала по виску, огибала ухо и терялась где-то за воротником.
— Не сейчас, пупсеныш, — выдавила Настя, — Поздно уже. Давай завтра. Завтра обязательно поиграем.
Салли улыбнулась. Это была не та почти нормальная детская улыбка, которую она демонстрировала за обедом. Губы разъехались слишком широко, обнажая мелкие молочные зубы.
— Сейчас, — сказала она тем же ровным, не терпящим возражений тоном. — Расскажи мне страшилку. А потом я тебе расскажу.
— Я утром без макияжа проснусь и будет тебе страшилка, — Настя попятилась, не сводя с девочки глаз, стараясь держать дистанцию и одновременно нащупывая ногой то, что позади нее, чтобы не споткнуться.
— Теперь моя очередь, — Салли сделала шаг вперед.
Лампа в конце коридора мигнула. Сначала раз — свет упал, стал тусклым. Потом второй — погас почти полностью, оставив только тлеющую нить накала внутри стеклянной колбы. Третий раз лампа не зажглась совсем, и коридор утонул в темноте, в которой собственных рук не было видно, даже если поднести их к самому лицу.
В темноте раздался смех. Тонкий, высокий, детский — он шел сразу со всех сторон, множился эхом, отражался от стен, потолка, пола, и одновременно с ним появился стук. Тук. Тук. Тук. Кто-то маленький и настойчивый бил кулачком по стене, и звук этот перемещался — вот он слева, вот уже справа, вот прямо над головой, на потолке, там, где никакой ребенок не мог бы находиться физически. Настя зажмурилась и медленно опустилась на корточки, прижалась спиной к стене, обхватила колени руками и вжалась лицом в ткань джинсов, стараясь дышать ровно, стараясь убедить себя, что это просто игра воображения, что пропуск таблетки днем наконец дал о себе знать и ее мозг просто выдает странные, пугающие галлюцинации.
Тук. Тук. Тук. Стук приближался. Он двигался вдоль стены, прямо там, где сидела Настя, и она чувствовала вибрацию деревянных панелей каждой клеточкой своего тела — мелкую, противную дрожь, которая отдавалась в позвоночнике, в зубах, в глазных яблоках. Стук поравнялся с ее головой, замер на секунду, и Настя физически ощутила, что кто-то сейчас находится прямо здесь, в сантиметре от ее лица, разглядывает ее сквозь темноту, улыбается своей страшной улыбкой.
А потом лампа включилась снова. Просто вспыхнула, как ни в чем не бывало, залив коридор ровным, ничуть не таинственным светом. Коридор был пустой. Ни Салли, ни следов крови на полу, ни даже намека на то, что только что происходило здесь.
Она просидела так еще несколько минут. Может, пять, может, десять — время потеряло всякое значение. Пальцы закоченели, в висках пульсировала боль, ставшая уже привычной, а во рту пересохло настолько, что язык прилипал к небу сухим, шершавым комком.
— Завтра в детдом сдадим пиздючку, — прошептала она вслух, втайне боясь, что Салли услышит и вернется. — Найдем самый строгий детдом во всей стране и сдадим. Пусть там воспитывают! — она пригрозила указательным пальцем в воздух.
Она поднялась на ватные, неслушающиеся ноги и заставила себя идти, хотя хотелось бежать. И только захлопнув за собой дверь их с Лизой комнаты, она позволила себе выдохнуть. Прислонилась к двери спиной, сползла по ней вниз и уставилась в потолок. Кровать Лизы была пустая и заправленная.
— Где тебя носит, дура тупая, — беззлобно пробормотала Настя, но внутри уже разрасталось новое беспокойство.
POV Элиза
Я очнулась на койке в подвале Джека, и меня сразу же захлестнуло ощущение невыносимой ломоты во всем теле. Как будто я заболела гриппом и у меня температура под сорок. Я лежала на спине какое-то время, уставившись в потолок, постепенно приходя в себя. Сколько я здесь провалялась? Час? Два? Всю ночь? Понять было невозможно, потому что окон тут не было.
— Ебите меня семеро… все-таки отравил меня, падла. — я прохрипела, превозмогая невыносимую жажду и сухость во рту.
Лампа на потолке гудела — издавала этот противный, высокочастотный звук, от которого начинали ныть зубы и закладывало уши. Она горела слишком ярко, слишком бело, и когда я зажмуривалась, под веками все равно плавали цветные пятна — красные, зеленые, ядовито-желтые.
Я села, и голова тут же пошла кругом. Пришлось упереться руками в матрас и переждать, пока все вокруг перестанет вращаться вокруг своей оси. В комнате Джека ничего не изменилось: те же заляпанные стены с темными потеками, те же банки с формалином на стеллажах, тот же тяжелый, сладковато-гнилостный запах, от которого подкатывала тошнота. Самого его нигде не было — только пустая миска на полу, в которой плавали остатки какой-то слизистой дряни, и брошенная маска на кровати.
— Джош? — позвала я, и голос прозвучал сипло, хрипло, будто я неделю не пила воды. — Синий, ты тут?
Тишина. Даже гул лампы, казалось, стал тише, прислушиваясь.
Я сползла с койки, ноги подкосились, пришлось схватиться за край стеллажа. Банки жалобно звякнули, внутри что-то колыхнулось — плавающие в мутной жидкости органы, похожие на ошметки сырого мяса. Я зажмурилась и отдернула руку, вытерла ее о шорты, хотя банка была чистой.
В подвале было несколько комнат. Я знала это, потому что когда мы спускались, Джек вел меня через какой-то длинный коридор с ответвлениями. Основная его каморка была первой, но дальше, в темноте, угадывались проемы других дверей — заколоченных, закрытых, или просто зияющих чернотой провалов.
Я вышла в коридор. Здесь свет был хуже — только одна тусклая лампочка горела где-то вдалеке, у лестницы, и вся остальная часть тонула в таком плотном полумраке. В лицо пахнуло сыростью и холодом — здесь было заметно холоднее, чем в комнате, и воздух казался влажным, липким, оседал на коже невидимой пленкой.