XXXXV (2/2)

— Эль, ты слишком добра! — поморщилась Эмили, — король и рубище на ней — не поверишь! — назвал бы царственно прекрасным! Мужчины же смотрят, похоже, не на наряды, а на то, что скрыто под ними…

Лилиан, уловив обрывки разговора, только крепче вцепилась в руку Гарри. Это помогло отвлечься — и в тот миг её перестали заботить злые языки и шёпот завистниц. Ведь впереди их ждал новый путь — во дворец, к пиршеству и неизведанному завтра.

У ворот, куда двигалась процессия, затрубили фанфары, а герольды торжественно объявили:

— Генрих Пятый, милостью Божией король Англии — и его избранница, графиня Мортимер!

Толпа гудела всё громче, а мальчишки, забравшиеся на телеги, осыпали дорогу венками из полевых цветов. Кто-то возглашал благословения, а женщины крестились, словно сама Богоматерь ступала рядом с королём.

— Она прекрасна, как Дева Мария! — закричала девочка лет десяти с плеч брата.

— А смотри, и король смотрит так, будто она его спасение, — отозвалась какая-то старуха, пряча лицо под капюшон.

Лилиан залилась румянцем, но Гарри лишь крепче прижал её к себе. А потом громко обратился к девочке:

— Тогда моли Господа о своей будущей королеве, дитя. Ведь ее красота — дар Божий…

Дальнейшие его слова потонули в восторженном гуле эмоций. Но среди него было едва слышно:

— Гляди, какой бархат у королевской невесты! — протянул один торговец, поправляя суконную шапку.

— Дааа, — отозвался другой, прищурясь, — стало быть, цены на бархат взлетят. Завтра же все жёны потащат мужей на рынок: «Хочу, как у королевы!»

Оба прыснули со смеху, довольные своим предвидением. Тем временем король со своей избранницей уже скрылся за воротами дворца. За ними входили королевская свита и послы. Шествие заканчивалось, но оставалась чудесная сказка, которую многие дети передадут через десятилетия своим детям, а те — внукам. И еще долго лондонские улицы будут помнить этот день: как весенний воздух звенел, как шапки летели вверх, а цветы ковром ложились под ноги, будто сама земля благословляла этот союз.

В стенах дворца позволялось больше вольности, чем под сводами аббатства. По обычаю, многие расходились в свои покои: дамы — поправить прически и сменить наряды, лорды — отдохнуть от тесноты и духоты шествия, послы — записать в донесениях всё, что видели.

Каменные своды над головой навевали холод, но стены коридоров, как и в покоях обитателей дворца, украшали гобелены с гербами Ланкастеров и сценами из Священного Писания, приглушая шаги и скрывая сырость векового камня. Падавшие из узких стрельчатых окон солнечные лучи ложились на каменные полы золотыми пятнами.

В воздухе смешивались запахи пчелиного воска от свечей, ладана, ещё тянувшегося за процессией из Вестминстера, и ароматов кухни: жареного мяса, пряностей, свежеиспечённого хлеба. Служанки спешили с кувшинами и полотнами, мальчишки-пажи роняли то башмак, то перо для письма. Где-то хлопнула дверь, и эхо прокатилось по коридору.

Из кухни доносился звон посуды и деловитое ворчание поваров, заглушаемое редким ржанием лошадей во дворе. Лорды неторопливо сбрасывали с плеч тяжёлые мантии, отдавая их слугам; дамы смеялись, поправляя сползшие диадемы; послы жестикулировали и диктовали писцам первые строки донесений в свои столицы.

Даже сам король должен был ненадолго отойти, чтобы снять тяжёлые коронационные одежды и облачиться в более лёгкий, но не менее торжественный наряд для пира.

И поэтому же монарх и его избранница должны были ненадолго разлучиться: путь Генриха лежал далее в мужские покои, к оруженосцам и портным, а Лилиан должна была отправиться в женские, под присмотр матери и служанок. Пути их расходились всего на несколько часов, но для молодой леди Мортимер это время казалось вечностью.

Перед тем, как расстаться, Гарри мягко пожал холодные пальцы невесты и шепнул:

— Я вернусь так быстро, что ты не успеешь соскучиться.

Лилиан кивнула в ответ, не находя слов: ей казалось в этот момент, что между ними разверзлась пропасть. Но, не оборачиваясь, она направилась вперед, туда, где ее ждала мать. Ей не хотелось, чтобы Гарри увидел хоть тень колебания в ее действиях.

И, не успела она отойти далеко, он позвал ее:

— Стойте, леди Мортимер.

Едва лишь заслышав его голос, Лили замерла и медленно повернулась. Генрих решительно направился к ней. Но, вместо того чтобы что-то сказать, оставить поцелуй, удержать её, он снял с головы тяжёлый венец Эдуарда Исповедника и вложил ей в руки. Золото тускло блеснуло в полумраке коридора.

Лилиан ощутила вес короны так, будто держала не металл, а саму судьбу своей страны. Она знала: отныне этот золотой обруч будет касаться головы Генриха чаще, чем её собственные пальцы.

Молодая леди Мортимер провела пальцем по острому краю зубца в виде дубового листа, и в этот миг ей почудилось, будто она приняла часть бремени ее короля. Но когда Лилиан протянула венец обратно, Генрих не взял его. Вместо этого он склонил голову перед ней — не как властитель перед подданной, но как мужчина перед женщиной, в чьих руках хотел видеть и своё сердце, и свою корону.

И Лилиан задержала корону в руках, прищурившись:

— Странно, милорд… мне нравится видеть вас без неё. Тогда я вижу не только короля, но и мужчину, который принадлежит мне.

В этот момент время для них обоих застыло. Лили всё же возложила венец на голову возлюбленного, но в её движении было столько притягательной близости, что Генрих едва сдержал желание коснуться её губ.

— Я готов носить эту тяжесть хоть всю жизнь… — тихо произнес он, — если ты пообещаешь, что будешь снимать её с меня каждую ночь.

Лилиан чуть улыбнулась, но ответить не успела — за ее спиной раздался негромкий, но отчетливый голос матери:

— Дерзкие слова для молодого короля.

Кэтрин Мортимер стояла в нескольких шагах, будто всё это время ждала именно этого момента. Она медленно приблизилась, и свечи, мерцавшие в нишах коридора, отразились в её строгих глазах.

— Венец Эдуарда Исповедника — это не ожерелье, которое можно снять ради страстного обещания. Корона — ревнива, Ваше Величество. Она не любит соперниц.

Она произнесла это спокойно, но в каждом слове звенела сталь.

— А я не люблю, когда мою дочь бросают в пламя сплетен ради красивого жеста. Англия примет ли её? Двор — простит? Европа — поверит?

Лилиан вспыхнула и хотела возразить, но Гарри сделал шаг навстречу Кэтрин и спокойно ответил:

— Миледи, корона ревнива — это правда. Но именно потому я хочу, чтобы рядом была та, кто осмелится спорить с ней и со мной. Ваша дочь умеет и то, и другое.

На миг Кэтрин прищурилась, словно оценивая его не как зятя, а как игрока в шахматной партии. Затем едва заметно кивнула:

— Посмотрим, хватит ли вам обоим сил, чтобы выиграть эту партию.

И, обернувшись к дочери, добавила холодно и почти ласково:

— Лилиан, запомни: корону ты с него сняла — а вот Англию не снимешь никогда. Идем в покои.

Сделав реверанс королю, Кэтрин развернулась и направилась прочь по коридору. Лилиан последовала за матерью, но при этом успела бросить Генриху взгляд, полный такого огня, что тот не сдержал улыбку.