XXXV (1/2)
Лили уютно расположилась в деревянной беседке, увитой плющом. Это место, с ее точки зрения, было лучшим для чтения и просто уединения — живая изгородь из самшита, окружавшая беседку, словно скрывала ее от мира, от надоедливых поклонников, от болтовни придворных дам. На коленях у леди Мортимер лежала книга — ветхий англонормандский том, украшенный потускневшими инициалами. Она водила пальцем по строкам, переводя почти шепотом:
«Et Lancelot, qui se mouroit d'amour, choisit le silence, car dire — c'était trahir...»<span class="footnote" id="fn_40018995_0"></span>
— Молчит, потому что иначе предаст... — повторила Лили, и её губы дрогнули, будто это касалось вовсе не героя.
Легкий аромат тимьяна и страниц старой книги смешивался с весенней прохладой, окружавшей молодую затворницу. Даже птицы пели где-то за стеной из самшита, точно охраняли её тишину.
Лилиан подняла голову, прижав ладонью страницу. Легкий ветерок шевелил ее волосы, легкую шаль на плечах, а перед мысленным взором был лишь один человек. Его глаза смотрели на нее отовсюду: даже не напрягая воображение, она могла бы разглядеть их и в клочке синего неба, видневшегося между крышей беседки и самшитовой изгородью. Он забрался глубоко в душу и засел на самом ее дне, кажется, давным-давно. Может быть, с первой их ночи. Но тогда он был другим — более беззаботным, смешливым, легким. Какое короткое время и ему, и ей, Лилиан Мортимер, было отведено повзрослеть!
Он не мог позвать ее к себе, явно и открыто. Но вместе с тем, как бы она не хотела вынуть его из сердца — он предупреждал ее ходы заранее, отрезал пути к отступлению и оставлял ее рядом. И впервые в жизни Лили была этому даже рада. Это не походило ни капельки на времяпровождение с Седриком. Словно капля дождя упала в чашу, воспоминания нахлынули резко и холодно.
Они сидели в восточной галерее поместья — ещё до того, как Седрик начал громко говорить о браке. Лилиан тогда делала вид, что продолжала вышивать, но ткань в её руках была слишком тонкой, пальцы — слишком напряжёнными. А он говорил о должностях, о союзах, о влиянии при дворе, и даже когда смотрел ей в глаза, то словно разглядывал родовую печать, а не глядел в душу.
— Ты будешь в безопасности, Лилиан, — говорил он тогда, — ты получишь всё, что должно быть у женщины твоего положения. Я же не прошу многого — только согласия.
— Не просишь… — тихо повторила она. Этот пылкий монолог был странным — обычно Седрик либо двух слов связать не мог, либо же нашедшиеся для нее нежные речи растягивал так, точно они были коровьей жвачкой.
— Я обеспечу тебе имя, крышу, поддержку… — он чуть наклонился к ней. — Ты не будешь одна. Я не позволю.
Это «не позволю» прозвучало как приговор, не как обещание. Тогда она впервые поняла: он не услышал её. Он лишь строил удобную конструкцию своей жизни, в которую пытался вписать её, как само собой разумеющееся.
Когда она молчала, он улыбался, как будто молчание для него было равно согласию. А когда говорила — он поправлял её, уверяя, что она просто не до конца понимает своей выгоды. И она действительно умолкала. Не от любви — от страха. От ощущения, что голос её ничего не изменит.
Лилиан отогнала воспоминание. Сердце застучало чуть быстрее, и она положила ладонь себе на грудь, словно могла унять этим боль.
«Молчит, потому что иначе предаст…»
Да. Только в случае с Седриком, молчание было вовсе не благородным. Оно было вынужденным. Оно становилось ложью самой себе.
С Хэлом всё было иначе. Его молчание порой ранило, но оно было живым. В нём было место для неё — со всеми страхами, страстью, глупыми вопросами и сложными ответами. Даже с его ревностью.
Лилиан с легкой улыбкой вспомнила, как однажды Хэл застал её за партией в шахматы с сэром Эдриком. Принц встал рядом, смотрел молча, а потом не выдержал и сухо заметил: «Ферзя не жертвуйте, миледи. Вас и так уже осаждают». После чего сел рядом и в два хода поставил Эдрику мат ее фигурами.
В паре шагов от Лилиан зашуршал гравий дорожки.
— Я же говорила, леди Кэтрин, она здесь, — раздался голос Мэг за оградой. — она любит тут читать обычно…
Голос подруги показался Лили взволнованным чем-то и даже испуганным. От этого она насторожилась. Мэг в обществе Кэтрин Мортимер вышла из-за изгороди.
— Здравствуй, дорогая, — начала она, осторожно присев рядом с Лилиан на скамью и погладив пальцами резной герб на деревянной спинке. — Ты ведь никому не писала? Я имею в виду — недавно. Никаких писем лордам… или… никому, кому не стоит?
Лилиан чуть нахмурилась и осторожно закрыла лежавшую на коленях книгу.
— Конечно, нет. С чего ты взяла?
Мэг вздохнула, поправляя складку на подоле:
— Потому что сегодня с утра по всему двору шепчутся, что ты пишешь. Письма. Якобы ты связалась с заговорщиками и от лица твоего отца, лорда Мортимера, продолжаешь незавершенное. Что пользуешься особым благоволением регента в корыстных целях.
Она взглянула в глаза Лили, продолжая уже без обиняков: