XVI (1/2)
— Я хочу сделать важное заявление для короны. Армитаж, приведите королевского дознавателя.
Тюремщик молчал, точно превратившись в продолжение каменной стены. Лишь глаза его едва заметно сверкнули в полумраке подземелья.
— Армитаж! Вы оглохли?! Дознавателя, живо! — голос Седрика сорвался, и он осекся, хватая воздух, будто рыба на суше.
— Успокойся, Седрик, — тихо, почти сочувственно отозвался второй голос из-за соседней решетки. — Уже поздно что-либо менять.
— Нет уж. Армитаж!
Тюремщик медленно повернул голову на зов узника, и наконец-то отправился к выходу. Возможно, исполнить требование, но настолько подчеркнуто неторопливо, чтобы Седрик понял — после смерти короля он сам точно не избежит гибели.
Тем не менее, вскоре заключенного сковали цепями и повели к ожидавшему его королевскому дознавателю.
Тот даже не удостоил Седрика взглядом.
— Имя?
— Седрик Барнс Уишоу.
— Полных лет?
— Двадцать восемь, сударь.
— Титул?
— Граф.
— Готовы ли вы принести присягу перед лицом Господа нашего, что все сказанное вами — будет правдой и только правдой?
Заключенный помедлил с ответом, тяжело сглотнув. Возможно, в горле у него пересохло. Но человек, стоящий у окна, не торопился помогать ему, молча и бесстрастно ожидая ответа.
В памяти Седрика при этом вновь всплыло лицо Лилиан — такое жалостливо-светлое, полное презрения и сочувствия одновременно. Она выдала их — кому еще? Ради своей семьи, ради принца. Ради любви. Любовь была наверняка — почему тогда сын короля так отстаивал эту Мортимер тогда, вечером в парке? И если ему, Седрику, суждено погибнуть — почему бы не утащить кого-то за собой?
— Готов, — наконец выдохнул граф Уишоу, словно перед прыжком в пропасть. Глаза его лихорадочно сверкнули. Конечно, никакая исповедь не смоет кровь с его рук. Но возможно, замажет и чужие ладони.
Дознаватель смахнул невидимую пылинку с листа лежавшей перед ним книги, и затем поднял голову. Почему-то в этот момент в Седрике шевельнулся безотчетный страх — тот самый, что не давал ему спать последние ночи. Перед этим человеком люди признавались в смертных грехах. Надеясь, что их не четвертуют на площади.
— Были ли вы осведомлены о намерениях заговорщиков до того, как король вкусил отравленное вино? — человек у окна снова уткнулся в книгу с подчеркнутым спокойствием.
— Б… был. — голос графа Уишоу предательски дрогнул.
— Кто ещё участвовал в заговоре? Назовите каждого, чьи имена вам известны.
— Кроме того, что уже известно следствию, я могу прибавить следующее: когда я передал отраву служанке, я был не один. Леди Мортимер видела нас. Она знала. Она же подсказала, как мне пробраться на кухню незамеченным.
Дознаватель молчал, точно его здесь не было. Лишь перо скребло по бумаге, делая мимолетные заметки по ходу признания подсудимого.
— Не судите ее за молчание, — продолжил Седрик, — Она… она не хотела, чтобы отца казнили. Уверен, она надеялась, что всё можно будет остановить. Поздно.
****
Лилиан шла по коридорам дворца в сопровождении приставов. Допрос. Внезапно. Хлестко. Больно.
И как она могла что-то утаивать? Гарри знал все о заговоре из ее уст. Она, Лилиан, была последней, кому это могло стать необходимым. И тем не менее…
Ее усадили в холодное кресло.
Цепи на запястьях звякнули слишком громко — словно приговор прозвучал ещё до допроса.
Глаза медленно привыкали к полумраку. С этим новообретенным зрением Лили не могла оторваться от серого пятна камня в стене напротив. Как будто оно было якорем, помогающим ей не уйти в гибельную пучину.
— Имя? — голос дознавателя был чужим, спокойным.
— Лилиан Элизабет Уоллис Мортимер.
— Полных лет?
— Девятнадцать.
Лили проглатывала слёзы, но не из страха. От бессилия. Гарри знал. Он знал всё. И всё же она — здесь. В цепях.
«Ты ведь обещал быть рядом», — пронеслось в мыслях Лили. Но ни шагов, ни слов. Только пустота.
— Титул? — бесстрастно продолжал голос.
— Графиня Мортимер. — Лилиан вызывающе вскинула голову. Собеседник, кажется, не обратил внимания на эту вспышку эмоций.
— Готовы ли вы принести присягу перед лицом Господа нашего, что все сказанное вами — будет правдой и только правдой?