III (2/2)

Он шагнул к ней — уверенно, властно. В её голове мелькнула мысль: Нортумберленд ошибался. Принц способен…

Закончить мысль Лилиан не успела — Хэл накрыл её губы поцелуем. Страстным, требовательным, без остатка лишающим воли и разума. В одно мгновение всё исчезло: разговор за гобеленом, тревога, вина. Осталось только ощущение — быть с ним, быть его.

— Ну, что ты скажешь в своё оправдание, моя прелесть? — Его голос, полный иронии, вернул её с небес на землю.

Лилиан смутилась, посмотрела вниз, потом встретилась с его взглядом:

— Ты прав. Я… должна тебе рассказать.

Всё внутри сжималось от ужаса. Предать отца или Британию? Возлюбленного — или собственную кровь? Но она выбрала. Рассказала всё: разговор у колонны, голоса, смыслы, что успела уловить.

Гарри слушал молча. Его губы — обычно изогнутые в озорной улыбке — теперь были сжаты в жёсткую линию. Глаза метали молнии даже при свете свечей.

Когда она закончила, он всё ещё молчал. Не смотрел на неё. Лилиан ощущала себя предательницей. Она коснулась его руки.

— Гарри?

Он перевёл на неё взгляд и вдруг усмехнулся:

— Забудь о них. Забудь всё, что слышала, хорошо?

Она открыла рот — хотела возразить, но не смогла: его губы вновь накрыли её. Поцелуй был ответом на всё.

Он поцеловал её с такой жаждой, что у Лилиан закружилась голова. Она чувствовала, как его ладони обхватывают её талию, сжимают осторожно, но властно, скользят вверх по спине, будто проверяя — действительно ли она здесь, живая, настоящая. А затем — всё вдруг стало зыбким, будто мир растворился, осталась только она и он.

Гарри отстранился ненадолго — лишь затем, чтобы заглянуть ей в глаза.

— Ты хороша, как ангел… И нежна — как те, что я представлял, слушая сказки матушки, — прошептал он, целуя её в ложбинку меж грудей.

Лилиан не знала, что сказать. Её дыхание сбивалось, руки дрожали, когда она наощупь нашла пуговицы его камзола и стала расстёгивать их, одну за другой, позволяя себе видеть, касаться, чувствовать. Его сильное тело под её пальцами отзывалась теплом и трепетом, и от каждого его вздоха ей хотелось быть к нему ближе.

Гарри снял с неё платье — легко, ловко, как будто ждал этого каждую ночь с той самой, первой. Платье соскользнуло на пол, следом — тонкая сорочка, обнажившая её бледную кожу, усыпанную мурашками.

— Прости… — прошептал он, усмехнувшись. — Я бы сказал тебе это всё в стихах, если бы умел. Но ни слова, ни ритма не нахожу. И в танце с тобой сбивался бы с такта. Но… я могу дать тебе большее.

Он подхватил её на руки и, несмотря на её растерянность, понёс через зал — к трону. Лилиан не успела даже возразить — он закрыл её губы очередным поцелуем, не позволив сказать ни слова. Его язык скользнул внутрь её рта, горячий, нетерпеливый, и всё, что она чувствовала — это как исчезает всё вокруг, кроме него.

— Мил ли я тебе, прекрасная? — прошептал он, отстраняясь на миг, чтобы заглянуть ей в глаза.

— Да, — ответила она, почти не слыша собственного голоса. И с этим коротким словом она как будто нырнула в омут — с головой, без страха.

Хэл, ободрённый её согласием, осторожно опустил её на трон. Его руки развели её колени, опускаясь между ними. Его поцелуи были мучительно нежными, и от каждого прикосновения Лилиан задыхалась — от жара, от волнения, от воспоминаний. Он знал, чего хочет её тело — и давал это, шёпотом успокаивая, как тогда, утром. Но сейчас — без боли. Только восхищение, только желание, только они.

— Я думала о тебе с того утра, — прошептала она, не в силах больше сдерживать стоны. — Гарри… ближе…

Он не отвечал — только скользнул вверх, вновь накрыл её губы поцелуем, в котором было всё: власть и покровительство, страсть и нежность, желание и обещание. Она чувствовала его, глубоко, полностью, и больше не существовало ни тронного зала, ни заговоров, ни отцов, ни прошлого. Только этот миг.

Когда всё закончилось — не в одно мгновение, а в долгой, пульсирующей волне, — Лилиан лежала в его объятиях, дрожа и нежно теребя пальцами его волосы.

— А если бы я была королевой… — прошептала она вдруг, не открывая глаз.

Он поцеловал её в висок и прошептал:

— Сейчас ты — больше. Ты моя.

И в эту минуту она действительно была счастлива.