Глава 5. Взгляд из тени (2/2)
Сильные просто называют это «правом».
⸻
Этна вошла в этот дом уже после того, как все роли были распределены.
Старший сын — наследник.
Новая леди — хозяйка и судья.
Сэпта — прекрасный цветок дома.
Дамиан — камень, вокруг которого всё крутится.
Ренуар — тень, которая видит и слышит больше, чем должна.
Этна же сразу заняла место, которое не нужно было никому: лишняя. Бастард. Девочка с «запретным» цветом волос. И даже при том, что они Этна была чуть старше Сэпты, роль старшей все же досталась законной дочери.
Впервые он заметил её не из-за волос. Из-за того, как она двигалась.
Она старалась быть незаметной, но это у неё плохо получалось. Каждое её движение было слишком осторожным, словно она всё время боялась задеть невидимую границу. Как котёнок в доме, где раньше били животных.
Он помнил, как Сэпта тянет её за косу, прижимает к стене, шепчет слова своим сладким голоском, от которых у Этны бледнеют губы.
Как леди Агриш говорит о «милости» и смотрит при этом на Этну, как на грязное пятно на ковре.
Как в северное крыло уводят одних людей — и не всех потом возвращают.
Когда Этну впервые послали на наказание, он не удивился.
Удивился он тому, как она выдержала.
Большинство ломались раньше. Кричали, плакали, умоляли. Этна — молчала. Её закушенная губа дрожала, но звуки не срывались.
«Гордыня», — сказала бы мать.
«Упрямство», — сказала бы леди Агриш.
Ренуар подумал: «Живучесть».
Он стоял в дверях, когда её отпустили. Видел, как она пытается подняться, как ноги дрожат и подкашиваются. Как она всё равно встаёт, сжимая зубы.
Он вошёл, когда свеча уже догорела.
Шок от увиденного был настоящим. Она — на камнях, мокрых от пота и крови. Спина — в красных полосах. Руки — повисшие, как у куклы с перерезанными нитями. Треснувшая ткань платья, белая кожа, перечёркнутая ударами.
Шок быстро сменился чем-то другим. Тягучим. Неприятно сладким.
Хотелось коснуться. Проверить, насколько она ещё живая под этой оболочкой боли. Хотелось увидеть, как меняется её взгляд, когда она понимает: теперь он решает, будет ли ей легче или хуже.
Когда он провёл пальцами по разорванной ткани на её плече, кожа под ними оказалась горячей. Живой. Он втянул воздух носом — от близости кружилась голова. Хотелось сжать её сильнее, чем позволительно, ощутить под пальцами дрожь, вырванное наконец всхлипывание.
Ему понравилось чувствовать, что она не может сейчас его остановить. Что любой жест — её слабость, его власть.
— Матушка может быть резка в своих поступках, — сказал он тоном, которым в этом доме делали комплименты. — Но ты всегда можешь прийти ко мне просить защиты.
В глазах Этны отразилось не доверие. Не надежда. Страх и отвращение, аккуратно спрятанные под поклоном.
— Сможете ли вы защитить меня от самого себя, — ответила она.
В этот момент он понял: она видит его чуть яснее, чем все остальные.
И ему это понравилось ещё больше.
⸻
Теперь, лежа в темноте, он перебирал в голове её слова. Её взгляд. Её дрожь.
«Не сестра».
Слово «сестра» подходило к Сэпте. К той, кого записали в книги, кому заказали приданое и портрет. Сёстрам можно иногда причинять боль — в рамках воспитания. Но есть границы.
У бастардов нет границ. Нет родства. Есть только хозяева и их прихоти.
Для него Этна не была сестрой.
Она была тем, что мать называла «сосудом греха», а отец — «мимолётной прихотью».
Только разница была в том, что на грех мать смотрела с отвращением, а он — с интересом.
Она была запретным плодом, но не потому, что Орден так сказал. А потому, что её уже пометили:
«лишняя»,
«грязная»,
«та, кого можно бить без последствий».
Если Пламя уже допускает, что её ломают, — значит, никто не заметит, если он будет ломать её по-своему.
Не плетью. Лаской.
Пламя выжигало из людей силу криком и болью. Он хотел выжечь из неё всё, кроме одного — зависимости.
Он видел, как мать сама шла под плеть после каждой слабости. Но к кому шла она, если было страшно? Только к образу в оправе. К тому, кто не мог ответить.
Этне он мог предложить больше.
Он мог стать для неё всем.
Тем, кто «случайно» оставит мазь от ран в нужном месте. Тем, кто отвлечёт хозяйку дома, чтобы Этна успела спрятаться. Тем, кто шепнёт нужное слово при отце, чтобы в следующий раз плеть опускалась не так низко.
И тем, кто подтолкнёт события так, чтобы больше не к кому было идти. Кроме его двери.
«Если она будет целой, она может уйти, — мелькнула мысль. — Если правильно сломать — она никогда не уйдёт. Мир за дверьми моей комнаты будет страшнее, чем я.»
Он представил, как однажды ночью она сама приходит к его двери. Не потому, что хочет, а потому что больше не знает, куда идти.
«Тебе нужно лишь постучать, мышка», — вспомнил он свой собственный голос и улыбнулся в темноте.
Где-то в глубине дома хлопнула дверь. Кто-то засмеялся на кухне. Кто-то прошёл по коридору.
Ренуар повернулся на спину, сложил руки на груди, словно на молитве. В груди и где-то глубже скручивалось тугое, болезненное напряжение, не дающее уснуть.
— Пламя, — прохрипел он в полумраке, — ты выжигаешь гордыню кнутом. Я — выжгу её моей милостью.