Глава 5. Взгляд из тени (1/2)

Ночью дом Агриш казался другим.

Днём здесь говорили о сделках, шахтах, ценах на солнечные камни. По коридорам ходили слуги с подносами, жрецы Пламени с наставлениями, деловые люди с низкими поклонами.

Ночью всё это исчезало.

Оставались только стены, помнящие крики.

Ренуар лежал в своей комнате, глядя в потолок. Солнечные камни он заглушал мелкими колпаками — свет только мешал слушать.

Где-то в северном крыле хлопнула дверь. Или это просто дерево скрипнуло? В детстве он часто путал одно с другим. Иногда казалось, что северное крыло живёт своей отдельной жизнью, дышит, шепчет… и плачет.

Сегодня туда увели Этну.

Он видел, как она прошла по тёмному коридору следом за Катриной — нынешней леди Агриш. Голова девушки была склонена, руки прижаты к груди. Катрина же, напротив, шла, словно палач: прямо, спокойно, перебирая чётки и зловеще звенящую связку ключей.

Потом он видел Этну уже в комнате наказания. Случайно ли? Скорее — нет. Его всегда тянуло к тем местам, где ломали людей. Сначала — из любопытства. Позже — уже из других побуждений.

Он видел, как плеть раз за разом опускается на её спину, как трескается по шву платье и проступает белая кожа. Этна стояла на камнях на коленях, руки подняты вверх. Спина — прямая. Каждый удар заставлял плечи дёргаться, но она упрямо держалась.

Ренуар до сих пор чувствовал под пальцами тепло той полоски кожи, когда коснулся её в дверях.

Её дрожь. Её попытку выпрямиться ещё сильнее.

Он перевернулся на бок, зажмурился. Вместо темноты перед глазами всплыло: лицо Этны, побелевшее от боли; её голос:

«Но сможете ли вы защитить меня от самого себя».

От воспоминаний по телу прокатилась горячая волна. Мышцы будто сжались в один тугой узел — как у зверя перед прыжком, который уже учуял кровь. Дыхание стало короче; казалось, стоит только позволить себе ещё одну мысль о её дрожи — и что-то внутри сорвётся с цепи.

Он усмехнулся в пустоту. Его никто не слышал.

Защитить.

Те, кто говорили ему слово «защита» в детстве, обычно исчезали.

⸻

Когда Ренуар был мал, он думал, что «нормальная» мать — это та, которая после каждой улыбки идёт в комнату наказания.

Мать… Иснельда… редко улыбалась. Но если вдруг уголки её губ всё-таки дрогнули — например, когда малыш Ренуар делал первые шаги или путался в словах молитвы так комично, что даже жрицы скрывали улыбки, — на следующий день он обязательно замечал её отсутствие.

— Где мама? — спрашивал он у служанки.

— Молится, — отвечала та. Или: — Очищается.

Это слово он понял раньше, чем «ласка».

Мать не кричала. Не называла его дурным словом. Не била. Но и не прижимала. А когда Ренуару исполнилось пять, во взгляде его матери считывались те же эмоции, что и при взгляде на отца — страх, смешанный с брезгливостью.

Однажды он проснулся ночью от странного звука. Не крик. Не слова. Частый шёпот, сбитое дыхание. Дверь в комнату наказания была приоткрыта — так бывает, когда жрецам кажется, что никто не придёт смотреть.

Мальчик Ренуар заглянул внутрь.

Мать стояла на коленях на камнях, руки упёрты в стену. Платье было спущено до пояса, спина — в багровых полосах. Жрица с плетью в руке отходила на шаг назад.

— Достаточно, — сказала она.

— Ещё, — запротестовала Иснельда. Голос её дрожал. — Я чувствовала… слабость. Мне… было приятно. Это грех. Пламя не простит.

Жрица вздохнула.

— Пламя милосердно, госпожа.

— Я — нет, — прошептала Иснельда.

Ренуар спрятался, когда жрица подошла к двери. Сердце колотилось так сильно, что казалось — его тоже слышно.

В ту ночь он понял: есть люди, которые ищут боль так же, как другие ищут тепла. И Пламя всегда готово помочь им в этом.

⸻

После смерти Иснельды дом изменился. Стало меньше молитв и больше приказов.

Новая леди Агриш вошла в дом, как человек, который заранее знает, где что будет стоять. Она не убрала комнату наказания — наоборот, распорядилась привести её «в должный вид». Появились новые изображения, новые свечи, новая плеть — и не одна, а целый аккуратно развешанный арсенал.

Если Иснельда направляла огонь на себя, новая хозяйка с лёгкостью направляла его на других.

— Пламя — не только очищает, — повторяла Катрина. — Оно воспитывает.

Вместе с новой леди в дом пришел и новый младший член семьи - Сэпта. С виду всего на пару лет младше Ренуара. Никого не удивило, что у графа был ребенок от другой женщины. Однако про себя Ренуар гадал, сколько еще таких «внезапных» родственников еще может быть…

Старший сын, Бастиан, наследник, слушал эти слова с лёгкой скукой. Ему достаточно было знать, как управлять шахтами, людьми и счётом. В слова о Пламени он верил ровно настолько, насколько они помогали удерживать власть.

Ренуар — слушал внимательнее. В этих словах было что-то, напоминавшее ему мать, но вывернутое наружу.

Дамиан относился к сыновьям по-разному.

Старший получал уроки владения мечом, был на всех переговорах, сидел рядом за столом, когда обсуждались цены на солнечные камни. Его имя часто звучало в одном предложении с «наследием», «домом», «будущим».

Ренуара звали, когда нужно было кому-то «показать пример». Постой в углу, послушай, как говорят взрослые. Постой в тени, посмотри, как карают провинившегося слугу. Постой в дверях, пока мать уходит в комнату наказания. Держи рот закрытым, но смотри и слушай. Всегда.

— Ты должен понимать, как устроен дом, — говорил отец. — Наследовать, возможно, будешь не ты, но жить здесь придётся вам обоим. И тебе придётся выполнять хоть и не самую приятную работу, но не менее важную.

Слова «не ты» застряли в голове Ренуара. В них не было злобы. Только факт.

Старший брат — законный, первый, правильный.

Он — второй, для грязной работы, ещё один рождённый от грешной плоти.

Однажды он увидел отца с другой женщиной. Не матерью. Не новой хозяйкой. С вдовой знакомого дворянина, которая гостила у них «по пути в столицу».

Они стояли слишком близко в тени арки в саду. Одна рука отца лежала у неё на талии, вторая спряталась где-то в складках задранного платья. Женщина смеялась тихо, запрокинув голову. Потом были тяжёлые вздохи и глухие, сдержанные стоны — совсем не такие, какие слышал Ренуар из тёмной комнаты.

Слово «грех» почему-то не всплыло. Всплыло другое:

«Можно касаться — и не идти потом в комнату наказания».

Женщину через месяц увезли. Ей дали кошель с монетами, благословение Пламени и пару вежливых слов.

Отец остался. Дом остался. Ничего не изменилось.

Ренуар сделал вывод:

грех — это то, за что бьют слабых.