Глава 4. Пламя и плоть (2/2)

Он был выше, чем она ожидала. Лицо резкое, но не злое. Глаза усталые. Не фанатик — человек, привыкший считать камни и людей, взвешивать выгоду.

— Ты дрожишь, — сказал он, присаживаясь рядом на край кровати. — Тебе холодно?

«Я боюсь», — хотела сказать она. Вместо этого кивнула.

— Немного.

— Это нормально, — Дамиан говорил мягче, чем его голос в зале переговоров. — Всё будет хорошо.

Сперва он не был груб и не спешил. Прикасался осторожно, сдержанно, ожидая когда она сможет принять его. Слова, которые он шептал, были не грязными, а почти будничными: утешения, обещания заботы, уверения, что она «в безопасности».

Но Иснельда слышала между ними другое:

«Плоть женщины порочна…»

«Ты сосуд греха…»

Терпение графа закончилось, когда он увидел окаменевший взгляд Иснельды.

— Я ожидал покорной женщины, - бросил он, - но никак не думал, что мне подсунут каменное изваяние.

В этот миг то, что должно было быть священным долгом превратилось в пиршество зверя - голодного, злого и нетерпеливого. Свет солнечных камней показывал то, что Иснельда не хотела видеть. А граф заставлял делать то, о чем запрещалось даже думать в стенах ордена.

Каждое его касание отбрасывало тень комнаты покаяния. Каждое собственное движение казалось ей повторением того одного поцелуя в библиотеке. Глаза Ликона. Крик под окнами.

Когда всё закончилось, Дамиан оставил мокрый след от поцелуя выше груди.

— Ты привыкнешь, — сказал он.

Она молча смотрела в потолок, пока его дыхание не стало ровным. Пока свечи не прогорели наполовину.

Потом тихо выскользнула из-под одеяла, накинула халат на голое тело и вышла в коридор.

Комната наказания в поместье Агриш хоть и была сделана так, как учила наставница Иснельды, была меньше, чем при Ордене, но всё в ней было знакомым.

Она сама распорядилась поставить плеть на крюк возле изображения пламени— так же, как было в Ордене. Дом, по её мнению, не мог быть по-настоящему благочестивым без места, где плоть вспоминает о своём месте.

Воздух пах воском, прелой тканью и чем-то ещё — старой, въевшейся в камень болью.

— Госпожа? — служанка, приставленная к этому месту, вздрогнула, увидев её в дверях. — Вам… что-то приказали?

— Я сама, — тихо сказала Иснельда. — После брачной ночи. Я не хочу, чтобы грех остался во мне.

Служанка ничего не ответила. У неё не было права спорить.

Иснельда сама взяла плеть с крюка.

Рука не дрогнула.

⸻

Беременной Иснельда почти не чувствовала себя живой. Тело стало чужим сосудом — круглым, тяжёлым. Ребёнок шевелился внутри, толкаясь в рёбра. Жрицы говорили, что это «благословение Пламени», что новая жизнь — высшая форма милости.

Каждый толчок напоминал ей о той ночи. О пальцах Дамиана на её коже. О собственном голосе, срывающемся в шёпот молитвы.

Когда родился ее второй сын Ренуар, его положили ей на руки. Маленькое, горячее, мокрое существо, почему-то кричащее во весь дом. Сначала ей казалось, что она держит не ребёнка, а воплощённый грех, о котором так долго молилась.

Потом — что держит часть себя, вырванную наружу.

— Он здоров, — сказал лекарь. — Крепкий мальчик.

— Это милость Пламени, — ответила Иснельда по привычке.

До Ренуара у неё уже был один сын — наследник, крепкий и правильный, как любили говорить жрицы. А младший получился слишком похожим на отца - те же светлые волосы, острый нос, все те мелкие черты, которые так отталкивали Иснельду от близости.

Ночами, когда она сидела над колыбелью, слушая ровное дыхание сына, её накрывали странные, опасные мысли. Ей хотелось просто положить ладонь ему на щёку, не думая о грехе. Хотелось взять на руки не из чувства долга, а потому что он тянет к ней маленькие пальчики.

Каждый раз, когда она позволяла себе эту слабость, на следующий день шла в комнату наказания. Сама. Служанки уже перестали удивляться.

— Ты слишком строга к себе, госпожа, — однажды осторожно заметил Дамиан, увидев красные полосы на её спине, когда она переодевалась. — Пламя и так благосклонно к тебе.

— Пламя не любит тех, кто расслабляется, — ответила она. — Я не хочу стать источником греха в этом доме.

Он ничего не сказал. Может, не понял. Может, решил, что так даже удобнее: жена, которая сама следит за «чистотой» и не требует от него ни тепла, ни слов.

Ренуар рос между молитвой и молчанием. И пока он рос, Иснельда с ужасом понимала насколько сильно младший сын похож на отца. В то время как старший внешне больше взял от матери - более мягкие черты лица, карие глаза, темные волосы с небрежными завитками. Ренуар был молчаливым, даже задумчивым, но порой в его взгляде промелькивало что-то хищное и нездоровое — особенно когда он замечал, как Иснельда выходит из той самой комнаты в тёмном коридоре. В этом было больше, чем просто детское любопытство.

Мать учила его склонять голову перед иконами, читать молитвы, но никогда не прижимала к себе по-настоящему.

Когда он тянулся к ней, она гладила его по волосам — быстро, сдержанно. Как благословляют вещь, а не ребёнка.

Он привык думать, что так и должно быть.

⸻

Когда Иснельда умерла, в доме не кричали.

Лекарь сказал, что сердце «сгорело» — слишком много постов, молитв, самоистязаний. Жрицы Орденов говорили о том, что она «ушла в Пламя», как и подобает праведнице.

Дамиан стоял у изголовья, сжав губы в тонкую линию. На лице у него не было ни рыданий, ни явной скорби, но руки, сложенные за спиной, побелели от напряжения.

— Она была верна Пламени, — сказал он жрецам. — И дому.

Ренуар, ещё мальчишка, стоял у стены, вцепившись в каменный выступ. Он смотрел на тело матери — слишком лёгкое, слишком тихое — и не понимал до конца, что именно умерло.

Ему казалось, что Пламя из неё выжгло всё живое ещё задолго до этого дня. Сейчас оно просто забрало то, что осталось.

Через год в поместье появилась новая хозяйка. Тоже воспитанная при Ордене. Тоже с чётками на запястье.

Но, в отличие от Иснельды, она направляла плеть не только на себя.