Глава 1. Эльф 404: Свобода не найдена (2/2)
— Конечно, милорд. Добби записал: ”рядом с прачечной, между глупостью и отчаянием”.
Наказание не заставило ждать: меня метнуло в стену. Магически. Без рук. Просто сжалось внутри — как судорога, только в душе. Боль обволакивающая, глубокая, как мораль от директора школы. Не физическая, а метафизическая. Как будто сама магия обиделась, что ты возомнил себя умнее хозяина.
Я понял: если слишком уж язвить, будет больно. Но если делать это… тонко?
Вечер я провёл, полируя трон-кабинет Люциуса и приговаривая:
— Добби горд, что может обслуживать такого великого волшебника, чья причёска отражает стабильность его эго — идеально залакирована и не терпит ветра перемен.
Он ничего не сказал. Только подозрительно долго мыл руки после этого.
Значит, тонкий сарказм проходит. И я решил: буду осторожен, но язвить не перестану.
***Следующий интересный экземпляр семейства Малфоев — Нарцисса— холодная, но не злая. Напоминает льдинку в бокале шампанского: красиво, но укусишь — сломаешь зуб. Она не кричала. Никогда. Даже когда я уронил поднос с её коллекционным сервизом (извините, мэм, гравитация не уточнила, что вы обедаете). Она просто посмотрела на меня так, будто уже выбрала место, куда меня закопает. Медленно. И специально купит новую маленькую лопатку для закапывания домовых эльфов.
— Добби, ты, кажется, уронил мою любимую ”Англию”, — сказала эта леди холодным голосом.
— Прошу прощения, госпожа. Добби пытался показать, как страна разваливается под вашим взглядом, — поклонился я.
Она ничего не сказала. Только чуть дернулась бровь. Но я точно видел: губы дрогнули. Почти-почти-улыбка. Значит, у неё тоже есть чувство юмора. Просто оно заперто в подвале под слоем льда и благородной ненависти к бедноте.
— Добби, почему цветы в вазе завяли? — спросила Нарцисса, заходя в зимний сад с выражением, как будто это я персонально плюнул в лицо флоре.
— Простите, госпожа. Видимо, розы не выдержали конкуренции с вашей холодной грацией, — ответил я с поклоном.
Нарцисса вздохнула, как будто я был частью мебели, которая слишком громко скрипит, но её пока некуда выбросить.
— Полей их. И без философии.
— Как скажете, госпожа. Добби предпочитает утончённость в действиях и в ответах… но может и просто облить.
Она прошла мимо. И я снова уловил этот мимолётный изгиб губ. Пол-улыбки. Или, может, я схожу с ума. Но если даже ледяная Нарцисса чуть оттаивает — я на верном пути.
***Драко — это отдельная песня. Он был воплощением фразы: «мама сказала, что я особенный». Маленький, наглый, с лицом, в которое просится пирог. Не тот, что на десерт, а тот, что в лицо. Каждый день он выдумывал всё новые способы ощущать себя важным: командовать мной, требовать чай в ванную, проверять, достаточно ли я «страдаю на вид» при уборке его комнаты.
— Добби, быстро! У меня носок упал! — закричал он однажды.
Я прибежал. Посмотрел на носок. Потом на него.
— Добби не смеет прикасаться к носкам Малфоев. Они слишком... уважаемые.
— Но он упал!
— Да, сэр. Видимо, от стыда.
Он наябедничал отцу. Я снова летал по стенам, но оно того стоило. Этот засранец уже в свои 9 лет научился смотреть сверху вниз даже на потолок.
— Добби! Принеси мне тёплого сока! — воскликнул он однажды.
Я, конечно, принёс. Сок. Апельсиновый. Подогретый до 70 градусов. С паром. И с палочкой корицы — для драматизма.
— Что это?! — завопил Драко.
— Тёплый сок, сэр. Как пожелали. Температура, соответствующая умеренному кипению душ злобных котят, — сказал я с самым почтительным поклоном.
Нарцисса хихикнула в платочек. Люциус хмыкнул. Я считал это моральной победой.
***Сначала я думал — это шутка. Сюжетный поворот. Но чем больше я жил в теле Добби, тем глубже чувствовал: это реальное рабство. И не просто ”я не могу уволиться”, а ”я буквально не могу ослушаться”.
Я ненавижу это ощущение. Эта привязка — как цепь, вросшая в душу. Каждый приказ звучит внутри, с силой, от которой не увернёшься. Даже если ты не хочешь — тело делает. Если сопротивляешься — магия бьёт. Боль внутри груди, в голове, в костях.
Я пробовал… игнорировать приказы. Один раз.
Люциус сказал:
— Принеси мою трость.
Я не пошёл. Просто сел в угол. Через пять секунд — жуткая волна боли. Рвота. Дрожь. Как будто сам воздух обрушился на меня. Я ползал, крича, как будто умираю второй раз.
А потом… я заплакал. Не потому, что слаб. А потому что — не свободен. Не человек. Не личность. Но даже сквозь слёзы, я подумал:
— Это... временно. Я найду выход. Я сломаю систему. Но не сегодня. Сегодня — мыть вазы.
***Я, конечно, знаю, как эльф становится свободным — хозяин должен подарить одежду. Но просто сказать ”дай носок” не выйдет. Должен быть намеренный акт дарения.
Я пытался делать всякое. Сперва — лобовую атаку. Просто подошёл к Люциусу и спросил: «А не хотите ли вы случайно подарить мне старую тряпку, которую можно бы трактовать как одежду?» Ответ — взгляд, от которого вянут цветы и разлагается уверенность в себе. Вариант не удался.
Потом — метод подмены. Пытался подменить бельё в прачечной так, чтобы моя старая наволочка оказалась с пометкой «для Добби» и «от Люциуса». Увы, эльфийская магия оказалась не дура — не сработало.
Был и театр одного актёра: инсценировал сцену, где якобы Люциус великодушно бросает мне старую мантию. Вложил в постановку душу, магию, актёрский талант и немного картофельного пюре для достоверности. Итог — мне велели драить полы этой же мантией, но без намёка на свободу.
Я пытался расставить носки в форме слова ”подарок”. Не оценили.
Я даже нашёл способ подделать голос Нарциссы и с помощью магии сам себе велел: «Добби, я дарю тебе платок». Результат? Обратный удар магии, головная боль и разговор с портретом предка, который отругал меня за ”низкопробную комедию”.
Короче, если в этом доме кто и получит свободу — то только случайно. Или в эпилоге. А пока — новые способы, новая надежда, и ещё одна стирка из двадцати трёх мантий Люциуса. Кто знал, что он так любит менять одежду, чтобы выглядеть одинаково?
— Когда-нибудь, — бурчу я себе под нос, — я заполучу твою носочную свободу, золотой павлин…
А пока — каждый день — это игра с формулировками, магия на эмоциях, и тонны сарказма, которым я маскирую растущее раздражение.