Часть 5 (1/2)

Порче просыпается в три, смотрит осоловело.

– Жаль, что не вышло вчера, – говорит.

Киму не то, чтобы жаль, что не случилось, – он вообще не думал, не представлял ранее, ему достаточно и ладоней Порче, крепких, горячих, в его, кимовских, – жаль, что вовремя не вспомнил о своих падениях, не предупредил Порче.

– Прости, что не сказал, – из-за отсутствия сна и криков в полдня голос странный. – О том, что вчера бы не вышло.

Конечно, Че замечает боль в голосе – физическую, – и хмурится, волнуется. Ким подбородком дергает, надеется, что Че поймет.

– Я бы написал кому-нибудь, чтобы лекарства тебе принесли, но сколько сейчас?

Ким показывает ему экран своего смартфона с крупными цифрами часов.

– Биг спит, ему днем Порша держать подальше от Кинна, – сообщает.

И задумывается о том, что в эти несколько дней, ему говорится, легко, пусть и о сложном, но легко. И такого с ним не было почти с детства – Танкхун иногда вспоминает, что ребенком Ким говорил бесконечно, даже во сне что-то бормотал, – после похорон их матери Корн взялся за всех, и слова стали слабостью, которую Ким больше не мог себе позволить, – почти, потому что говорилось с Тхкуном однажды, когда Кима прорвало, когда не успел выскользнуть из комнаты брата до того, как боль оказалась сильнее, чем привычка молчать, вбитая тяжелыми ударами. А сейчас – может. И хочет помолиться, чтобы мог дольше. Да только себя знает.

– Ты не спал, – и в голосе Порче беспокойство с болью пополам.

Ким смотрит вопросительно, мычит, подтверждая, что не спал, догадывается, что эти два года научили когда-то полностью открытого миру Че не доверять, замечать несказанное, считывать людей. Хочется спрятаться и кричать о несправедливости, хочется отмотать время назад, в тот самый день за Кинном проследить и не дать ему встретиться с Поршем, не дать Киттисаватам упасть в мир, в котором живут Терапаньякулы, – чтобы Порче не пришлось меняться так, таким образом и по таким причинам. Ким бы дожил свои годы, не узнав любви, не зная, как бывает, когда сам любишь, когда его любят, если бы это было ценой обычной жизни Порче, никогда не встретившего их семью.

– Расскажешь, о чем задумался? – в вопросе Порче нет никакой настойчивости, понимает Ким.

– Я… Ты расстроишься из-за моих мыслей, – признается. – А я не хочу, чтобы ты расстраивался.

Нет, конечно, расскажет, если Порче захочет этого, додавит его одной просьбой, но то, насколько Порче понимающий – не только Кима, всех вокруг, – ударяет коротким удивлением, поднимающейся нежностью и любовью.

– Не рассказывай, только ты и сам не расстраивайся из-за этих своих мыслей, – Порче переворачивается на живот, ладони устраивает под грудью старшего, подбородком упирается чуть ниже ямочки между ключиц.

Ким кивает, и они сталкиваются носами.

Порче замирает, и Кимхан взглядом спрашивает.

– Я бы попросил тебя трахнуть меня, но сейчас неуместно, – в настоящем в Порче ни капли стеснения, и Ким дышит, дышит, дышит этой открытостью и доверием.

Чувствует, как возбуждение теплится, но не позволяет сильнее нагреться, разгореться.

– Мы можем позже, если захочешь, когда у меня будем, – целует переносицу, куда-то еще не дотягивась.

– У тебя? – лицо Порче меняется, когда он обдумывает полученную информацию. – Подожди, ты говорил с Поршем? – догадывается.

Ким мычит и свои ладони спускает с плеч Порче, ведет ими по спине и пальцами сжимает бока. Не так сильно, как мог бы. Отпускает, гладит поверх ткани, ощущает напряжение тела сверху.

– Когда ты заснул, – напоминает себе говорить словами через рот. – Он попросил увезти тебя, я согласился.

– А ты разве не хочешь увезти меня? – Порче вскидывается на неудачную формулировку Кима, но взглядом показывает, что не злится, просто указывает.

– Очень хочу, – шепчет Ким, словно секрет выдает. – Только я не смел позволить себе думать об этом. И не смел спросить тебя.

– Спроси сейчас, – улыбается Порче, щекой укладываясь там, где сердце Кима. – Давай, мой смелый Кимхан, спроси.

И Ким спрашивает, удивляя себя количеством мольбы в голосе:

– Ты хочешь жить со мной? Ты хочешь, чтобы я увез тебя отсюда?

И Ким бы подумал, что слишком мало времени прошло, чтобы предлагать съехаться, чтобы жить вместе, но он не знает о том, как двигаются люди в отношениях, сколько встречаются, ходят на свидания до того, как разделят одну квартиру на двоих. А еще у них позади годы порознь – больной любовью наполненных.

– Я хочу, – отвечает Порче, не колеблясь. – И я бы и сам напросился за тобой, к тебе, если б не боялся, что могу напугать тебя.

– Ты бы не напугал, – хмурится Ким. Смотрит на искривленные брови младшего и понимает, что напугал бы, тем, что доверяет после всего произошедшего, что хочет быть рядом с поломанным Кимом, у которого тараканов на небольшую страну хватит, что не боится быть рядом, хотя даже несколько встреч в начале их истории уже подставили Порче под удар. – Напугал бы. Но ты наверняка же нашел слова, чтобы успокоить меня, все равно бы последовал за мной.

– Ага, но ты бы испугался, а я не хочу, чтобы ты испытывал все эти плохие чувства.

Порче шевелится, и Ким убирает ладони, чтобы младший мог принять нужное ему положение. Чтобы после этого снова оказаться в руках Кима, конечно же. Порче показал Киму Кима, что в нем – дергающегося, ускользающего от прикосновений, – есть такая пугающая размерами потребность в тактильном контакте, что Киму необходимо ощущать Порче хотя бы сантиметром тела, а лучше – полностью, всем и всегда. А потом Ким по своей же вине лишил себя – их – возможности касаться друг друга, обрушая холодные стены тактильным голодом, заставляя скучать, мечтать о крохе тепла прикосновения кожей к коже.

Может, поэтому – из-за голода, – Ким подставляется под прикосновения Танкхуна, Порша, Вегаса без оглушающего желания сбежать как можно дальше, чтобы не дотянулись. Прикосновения Порче никогда не вызывали желания прервать их. И Киму бы тогда подумать, задуматься о причинах, найти ответ раньше, чем он причинил Че безумную боль, раньше, чем они сломались на расстоянии друг от друга – во времени и пространстве.

Порче садится сверху, собой прижимая бедра к кровати, смотрит нежно и любяще. И Ким не может не признаться, вылить свои чувства в слова.

– Я люблю тебя, Порче. Я хочу, чтобы мы жили вместе, – в мыслях образ Че внутри кондо. – Если тебе не понравится там, сделаешь ремонт. Или выберешь другую квартиру для нас. Я последую за тобой куда угодно. Выбирай все, что хочешь, я дам тебе это. Ты заслуживаешь счастья, радости, самого лучшего, что может предложить этот мир, – запинается, смотрит загнанно. – А я дал тебе боль вместо этого.

– Ким, ты – мое счастье, ты – моя радость, ты – самое лучшее, – ладонями упирается в грудь, опускаясь ниже, не позволяя – запрещая – Киму не смотреть, не слушать. – Поверь мне. Так что я выбираю тебя. Уже выбрал и выберу снова, если потребуется.

У Кима внутри так много всего, что в слова уже не облечь, и он приподнимается, целует долго, нежно, любяще, зная, что сейчас можно и нужно вот так, сказать не словами, а прикосновениями, и Порче поймет.

Отстраняется неохотно, когда Че скулит и пытается разорвать отсутствие расстояния между ними.

– Я сделал что-то не так? – спрашивает, волнуется, боится.

– Все так, Ким, просто это слишком, – Порче облизывается. – Слишком хорошо, что хочется еще больше.

Теперь очередь Кима простонать, выдать непривычный для себя звук.

– Я жалею, что пропустил, как из того стесняющегося школьника ты вырос в этого смелого мужчину, – говорит, любуясь лицом Порче, окрасившимся в оттенок между темно-розовым и светло-красным.

– Не делай из меня старика, – Че бурчит, внезапно смутившись. – Мужчина – это про Чана, а я не настолько старый. Парень, не мужчина.

– Конечно, не мужчина, – шепчет Ким, а потом ухмыляется, бедра поднимает в рывке, намекая, обещая. – Пока что.

– Будда, я не железный же, – Порче заваливается вперед, полностью, растекается по телу Кима и кусает в отместку, оставляя краснеющий след на подбородке. – Но не здесь. Я вчера думал, что смогу здесь, но, кажется, я слишком спешил разделить с тобой все, что переоценил свои возможности. Не хочу первый раз в этом доме. А ты… Что ты почувствуешь, если я попрошу увезти меня сейчас?

Точно, Порш же просил до утра.

– Только счастье, – уверяет Ким. – И я почти забыл о том, что Порш сказал нам убраться отсюда пораньше. Я не знаю, что он хочет сделать утром, но попросил увезти тебя до…

До чего? То, что это будет что-то, связанное с Кинном, он уверен. И Порче должен знать, что не только он важен, что Ким научился – экстренно, рывками, ударами получая, выгрызая это знание, – заботиться о других, о тех, кто дорог Че. И теперь уже дорог Киму. Он продрался через шипастые заросли своего воспитания, чтобы получить возможность уметь заботиться и показывать это, не боясь, что эти самые люди всадят нож в спину. Но этого слишком много, а у Кима заканчиваются силы на обвлекание чувств в слова.

Поднимает руки, чтобы ладонями обхватить лицо Порче, безмолвно прося взглянуть, посмотреть, увидеть…

– Я бы хотел увезти не только тебя, но и Порша, – понять, какой смысл вкладывает в эти легкие-сложные слова.

– Но он выбирает Кинна, – вздыхает Че.

И Ким тоже понимает, какой смысл вкладывает младший в свои слова.

Спустя час Ким увозит Порче – они не оглядываются, когда автомобиль выезжает за ворота.

***

На похороны Корна Ким едет один. Он бы вообще не поехал, но слишком много людей будут присутствовать, и никто из них не должен догадаться – даже подумать, – что внутри семьи могут быть проблемы. Что они были. Никто не должен увидеть раскол, разрыв, – слабых уничтожают, набрасываясь толпой.

Чужие семьи в их мире точно так же прячут свои скелеты.

И Ким клянется, что покажет всем, что его семья – это сила, против которой нельзя выступить, что не стоит и пытаться. Для чужих они навсегда будут единым целым. Как были единым целым в руках Корна, как стали по-настоящему целым против него.

И Кинна.

Едва не звонит Танкхуну, чтобы узнать, осознает ли Кинн сейчас необходимость показать маску, не выдаст ли своим сопротивлением происходящее вдали от тех, кто не вхож в их дома.

Не пойдет ли в открытую против них на глазах тех, кто всегда ищет повод напасть.

Не звонит. Отправляет Порче эмодзи бабл-ти, получает его же в ответном сообщении.

Они потратили четыре дня – Порш ухмылялся все долгие три минуты, пока красный Порче просил его позвонить в университет и придумать что-нибудь, чтобы не влетело за прогулы, а потом махнул рукой и сказал, что уже отпросил его до пятницы, сославшись на вполне реальную смерть дядюшки, – на то, чтобы долго изучать тела друг друга. Во всех комнатах.

В Порче ноль смущения – когда они наедине, – и много наглости, заставляющей Кима хватать воздух ртом – и хватать руками Порче.

И если он сейчас не перестанет думать об этом, заявится на похороны с крепким стояком.

Ищет другие объекты для мыслей. Останавливается на красный, пишет Вегасу, спрашивая, приедет ли.

«Чтобы я упустил возможность плюнуть на труп твоего отца? Я уже в пути», и следом фотография, где Вегас стакан кофе – льда больше, чем напитка, – прижимает к шее, сзади него Макао, уткнувшийся в смартфон, и спящий в кресле Венис.

«Венис?», – отправляет в ответ. Вегас точно не покажет ребенка гостям.

«У Пита свои планы на этот день, Макао будет с Венисом, только в начале церемонии посветит лицом», – читает Ким, словив еще один красный.

И думает, что ради семьи – наконец-то семьи, а не людей, связанных кровными узами, – готов вычеркнуть из нее Кинна, если тот даст повод-причину для этого. Если Кинн отказывается принять эту семью, эта семья тоже откажется от него. Как отказалась от Корна двадцать лет назад, впервые увидев не отца, а ублюдка, носящего убедительную маску.

Сворачивает, подъезжает к не главному входу, выходит из автомобиля, кидает ключи телохранителю, вышедшему победителем из традиционной камень-ножницы-бумага – здесь ожидается только два автомобиля, – уже один, Ким видит в окне Макао и Вениса, кузен машет ему рукой почти кузена, вызывая этим смех самого младшего члена семьи, – а у главного их будут десятки.

– Кхун'Ким, – Чан встречает его у двери, придерживает ее, пока Ким заходит внутрь. – Кхун'Танкхун у главного входа, встречает гостей, Кхун'Кинн…

– Кто уже приехал? – прерывает его, спешит к лестнице, зная, ощущая, что Чан не отстает ни на шаг.

Чан вернулся на принадлежащий ему по праву – доказал уже давно, кому служит, – пост главы телохранителей, отобранный у него на время Тави, ставленником отца и убитым за его верность не семье, – и занялся проверкой. Особо опасных и слишком верных они отстреляли еще за ужином, но в доме остались – мало, но – те, кто был на стороне Корна, не выказывая этого в открытую, и те, кто метался между. И если вторых просто увольняли, то судьбе первых Ким не завидует.

А еще Киму позволительно злиться. И злиться на Кинна. Потому что привязался к Поршу. Не из-за Порче, не ради Порче, а просто. Ну Порш – это Порш. Ворвался в их не семью, забрался в сердца, собрал их обратно вокруг себя и для себя, собой – Ким не видел этого, но видит сейчас. И, Будда, он может еще раз повторить это – он понимает, почему Порш всем полюбился.

Ему вот хватило этих дней и пары разговоров, чтобы прикипеть, чтобы пустить внутрь.

Поэтому он обрывает Чана, поэтому он не хочет сейчас слышать о Кинне – ему и так до срыва недалеко.

Слушает фамилии, которые называет Чан, и кивает. Не слишком важные и влиятельные, мелкие семьи, у которых и власти нет – поэтому приехали первыми, выказать уважение в надежде получить кусок этой самой власти в свои руки, – можно не присоединяться к Танкхуну, выслушивать соболезнования – ему бы ответить им, что по ублюдку никто скорбеть не будет, да нельзя, схватятся за добычу, изголодавшиеся. Не знающие, что за всей этой властью слишком много боли.

– А с Танкхуном кто сейчас?

Арм точно у мониторов – гостей слишком много, причин доверять слишком мало.

Пол все еще у врачей – за два дня до ужина встреча Порша с партнерами когда-то Кана пошла не по плану, и тех троих, прикрывавших Порша от нападавших, приложили битами, пытаясь добраться до Главы – конечно, Ким знает об этом, как и о том, что Порш – Глава только официально, ездит туда, где нужно его присутствие, а все дела контролирует Вегас, и что «пост сдал-пост принял» будет в ближайшие дни, только союз Корна и Кинна не давал Вегасу занять свое место, сколько бы ни говорил об этом Порш.

Биг…

– Биг, – отвечает Чан.

Точно, Биг же теперь танкхуновский.

– Хорошо, дальше я сам, у тебя точно есть чем заняться, – говорит, остановившись, чтобы посмотреть на Чана, намекая, что не собирается терпеть хоть кого-то из телохранителей в качестве надсмотрщика. – Спасибо.

И замечает, как меняется это лицо в неверии. О, точно, за годы после появления в его жизни Порче и работы только с Бигом, он научился благодарить телохранителя. И теперь поблагодарил Чана.

– Все изменилось, Чан, – подытоживает.

Чан кивает, чуть смущенный внезапными изменениями в Киме, которые вывалили на него разом, а не постепенно показывая, и уходит к лифту.

Ким оглядывается – телохранитель в десяти шагах от него смотрит в окно, – и трет щеки. Надо собраться и выдать скорбящих по родителю сыновей и племянников.

***

Все проходит идеально. Все купились – большей частью увидев почти раздавленного горем Кинна, когда остальные из младшего – нынешнего – поколения собраны, статны, но находятся рядом, держатся друг друга. Они никогда не узнают о том, какие разговоры – ни слова о Корне, – вели между собой дети почивших отцов.

Ким даже отпустил шутку, указав на то, что среди них ни одного, чей отец жив.

А Биг выдал фактом, что среди них – только у Порша был отец.

После того, как закрываются ворота за последними уезжающими, они начинают праздновать.

Танкхун включает странную на вкус Кима музыку, но веселую, голос поет о свободе – а вот это Ким одобряет, хлопает брата по плечу и улыбается.

А потом его обнимает уезжающий на занятия Макао – Вегас позволил прогулять только те, что выпали на церемонию, но не оставшиеся после. Ким удивляется и неловко хлопает того по спине. С Макао они вообще не общались до этого – через три месяца после его первого дня рождения Кима перестали возить в тот дом, – и у них нет причин для чего-то, кроме нейтралитета.

Порш дорывается до алкоголя, отправляя телохранителей на кухню за закусками, встает за барную стойку – Ким, кстати, не помнит, чтобы ей пользовались по назначению, чтобы вот так, как в баре, за разговором потягивать напитки, только пыль протирали регулярно, – и обещает сделать все по высшему разряду. Тирапаньякулы переглядываются и решают следить за ним, пьяный Порш совершает больше глупых поступков, чем трезвый. Но старший Киттисават делает легкие коктейли всем, угадывает вкусы каждого – у Кима довольно пряное и совсем несладкое нечто, – спрашивает мнение, кивает в ответ, рассказывает истории возникновения, а потом признается в своей прежней мечте – баре на берегу, чтобы пляж и никаких рамок.

– Пляж и берег обещать не могу, но бар организую, если захочешь, – говорит Вегас и толкает стакан к Поршу, тот ловит на автомате и спрашивает, а зачем, в общем-то, и почему. – Чтобы было чем заняться, когда разберемся с документами и освободим тебя от кольца. Будешь управляющим, иногда барменом, у меня есть подходящее помещение недалеко от дома. И бар получишь, и от Порче далеко не уедешь. Деньги у тебя есть, кольца скоро не будет.

Танкхун обещает помочь с дизайном, обещая: