~ Часть 5. Энджел Даст и голос из небытия ~ (2/2)

— Тебе понравилось с ними трахаться? — Спрашивает он нагибаясь, словно невзначай. Но только звуковое сопровождение совсем не подходит для такого разговора. Все еще влажно. Цепко — хватает меня за бедра, пытаясь вколотить все глубже и глубже. Задевает. Вырывает мой крик. Разъебанный зад уже не может выдержать больше, откликаясь на каждое его движение. Он знает, что после съемок я иной. Поэтому ведет себя менее самоуверенно. Гладит, словно я его личное отличное животное.

Он просто знает, как нужно сохранить товар.

Он гладит меня по ногам. Гладит по спине. Цепляет самым краем ногтей край порванного рта. И курит. Бесконечно курит, закусив уже гребанный мундштук в уверенном движении бедрами. Ебаться Вал умеет.

И на том мы и сошлись.

Я встретил его в клубе.

Мы трахались там же — в туалете. Уверенный новый грешник. Я насаживался на него в туалете, едва ловя свое изображение в заляпанном зеркале блядского клуба, пока он мягко стонал мне на ухо, распаляя меня все больше и больше. Валентино был нежен. Тогда еще — без огромного красного плаща, скрывающего опавшие тонкие крылышки — слишком нежные для Ада.

Потом он сказал, что он любит меня. Но мне все говорят так после первого раза. У него сияли глаза. Когда он выпрямился — я хохотнул, что он слишком большой мальчик. Тогда он просто поставил ногу на край унитаза и молча кончил мне на лицо, все еще не сводя с меня блестящего взгляда. Я не взял с него денег просто затем, что отлично насладился процессом.

Тогда, когда еще от него было наслаждение.

Когда процесс был увлечением.

А не работой.

Кончив в меня, Вал едва пошатывающейся походкой выйдет из холла. Голос башни трех-В стихнет. «Хоть бы раз подумал обо мне…»

График съемок не дает мне быть одному. Не дает оставаться надолго. Из всех видов наказания ты выбрал самое прагматичное. Ты сам знаешь, что ты заслужил.

— Мой прекрасный женоподобный друг, уныние — бессмысленно без сути отчаяния…. -

Голос раздается до боли знакомый.

Поднять голову, бессильно опущенную на кровать. У одного из техников осталась рация, небрежно брошенная где-то в складках ткани где-то на полу.

— Аластор? — автоматический вопрос, выдаваемый в воздух быстрее, чем пуля могла бы пересечь это помещение.

— Именно, паучок. — Хриплый смех. Но хриплый — от радиосвязи. — Почему ты не даришь нам подарки?

— Что? — смятение перекрывает радость, когда я, стоя на коленях перед рацией, пытаюсь сдержать что-то рвущееся внутри. Но осекаюсь.

— Знаешь, персонал нашего отеля очень щепетилен и ответственен, поэтому я крайне строго, как самый добрый ссудодатель, прошу тебя вернуть мне одну нашу специалистку по уборке и дезинсекции…

Голос Аластора заставляет меня прикрыть всеми ладонями разом рот. Как раз разорванного некогда зада вытекает сперма, так и из глаз катится вода.

Вода?

— Н-ниффти! — Я спохватываюсь, но ровно как и спохватываюсь, чтобы не выдать того, что идет по горлу — неровная нервная судорога.

— Именно! — Аластор ликует. И неясно — то его утонченное мастерство радиоведущего или искренняя радость. — За сим я прошу тебя вернуть ее нам в скорости и сохранности.

— Подожди, но Ниффти не…

— О, умоляю тебя! — Я почти представляю, как Радио-демон наклоняет голову в мягком и откровенно подъебывающем жесте. — Ваша прекрасная дырка, Сэр Даст, находится в руках нашего прекрасного инженера…

Но раздается стук за спиной и Радио-демон, столь явно представлявшийся мне и словно бы сотканный из красных волн, растворяется, когда на лицо мне опускается чужой тяжелый ботинок.