30. Чужие жизни (1/2)

Размазываю между пальцами алую жидкость, всматриваясь в медленно стекающие капли, оставляющие на моей коже багровые тонкие следы. Почти такие же, какие были вчера вечером. Разве что эти выглядят светлее и пахнут не зловонным, бьющим по носу разложением, а сладким ароматом запечённых в пироге ягод. Сок ползёт по рукам, меняя направление каждый раз, когда натыкается на светлые волоски, и я слежу за этим движением, будто за чем-то завораживающе важным.

Где-то на заднем фоне сознания монотонный голос что-то говорит. Повторяет моё имя — раз, другой, и только на третий я выныриваю, отрываю взгляд от перепачканных в липком пальцев и ловлю напряжённую складку между бровями Каэля, хмурый взгляд, пытающийся зацепиться за мой и тонкие губы, снова говорящие что-то, адресованное мне.

— Элиан, ты слышал, что я сказал?

Лениво веду головой из стороны в сторону. Отросшие пряди при этом движении чуть щекочут кожу и лезут в нос. Морщусь от этого, но не убираю волосы с лица.

Каэль вздыхает так, будто бы чересчур устал, чтобы отчитывать меня за то, что его не слушаю. Лишь прикрывает на минуту глаза, проводит рукой по шее, пытаясь избавиться от напряжения, и начинает по новой.

— Ты останешься дома, а я пойду ждать, когда все селяне окончательно разойдутся и те бандиты вернутся за своим медальоном, — разделяет слова, словно бы от степени чёткости произнесённой им фразы зависит то, пойму я его или нет. — Я постараюсь вернуться как можно быстрее, но, возможно, это займёт какое-то время, поэтому, если меня долго не будет и Лайсу снова взбредёт в голову идти меня искать…

— Нет, — обрываю инструкцию, бросая на него короткий взгляд лишь затем, чтобы увидеть, как он удивлённо приподнимает бровь. Читаю на его лице немой вопрос и сам решаю ответить на него раньше, чем он отойдёт от шока и решит, как сформулировать его вслух. — Я не останусь тут ждать, пока ты будешь искать тех бандитов. Не после того, как увидел тот медальон.

Не после того, как почувствовал знакомую энергию, и не после того, как понял, что в чужих руках оказалось что-то, принадлежащее мне и за что я должен нести ответственность.

— Послушай… — говорит напряжённо, видимо пытаясь подобрать правильные слова, но и сам ещё до конца не уверенный, что именно собирается сказать. — Да, я сглупил, но это не значит…

— Дело не в тебе, — перебиваю его раньше, чем он надумает себе лишнего. — Дело в нём. Если бы это меня никак не касалось, то я бы не стал лезть в твоё задание, но это не так. Я уже сказал, что в нём находится эфир из моего храма.

Не спорю, и то, что случилось с Каэлем, меня не отпускает. Мысль, что мог потерять его так легко. Буквально за одну секунду лишиться того, без кого больше не представляю своей жизни. Увидеть его смерть и даже не сразу понять, что сам был её причиной. Это всё кошмарно. Страшно. Просто невозможно. Но всё же этого не произошло. И причиной его спасения является Лайс, а не я. Он почувствовал неладное, среагировав моментально, пока я копался в своих глупых чувствах, то переживая из-за того, что меня бросят, то коря себя за ошибки, которых теперь уже не изменить. И при этом я даже не заметил энергию, которую по-хорошему должен был почувствовать первым.

А всё потому, что, как всегда, думал только о себе. Жалел себя вместо того, чтобы попытаться перестать быть всем обузой.

Но теперь я хочу всё изменить.

— Да, но мало ли где он может ещё встречаться, — пожимает плечами Каэль, совершенно не разделяя моего желания наконец-то начать брать всё в свои руки, а не надеяться на других. — Это не значит, что тебе стоит в это лезть.

— В том-то и дело, что стоит, — отрезаю более твёрдо, чем привык говорить, опускаю глаза и, собравшись с силами, решаю попытаться объяснить, почему я должен принять в этом участие. — Проблема в том, что я сказал не всё… Я не стал говорить при Лайсе, но… у этого эфира есть название — кровь Варинорa.

Кровь Варинорa. То бишь моя. Моя кровь, которая могла лишить его жизни. Моя ответственность. И больше ничья.

— Кровь? — переспрашивает, то ли не до конца понимая, к чему я веду, то ли намеренно делая акцент совсем не на том слове, что надо.

— На самом деле не совсем, — объясняю устало, вновь опуская взгляд на перепачканные в алом соке пальцы. — На кровь эта субстанция похожа лишь цветом, но название было дано не из-за него, а из-за происхождения этого эфира.

Разглядываю узоры, которые появились на коже от засохшего на ней сока, а перед глазами стоит иная картина. Те же самые пальцы, но красные уже от другой жидкости.

— И что же это за происхождение такое, раз тебя это так сильно смущает? — хмуро спрашивает, отодвигая в сторону тарелку с недоеденным пирогом.

— Этот эфир появился, когда Варинор принёс себя в жертву. И раньше я был уверен, что за пределами моих храмов его нельзя было найти.

Раньше мне говорили, что он используется только в обряде небесного равновесия и, в принципе, никому, кроме меня, вообще не нужен. Но, как оказалось, это неправда. Как оказалось, есть те, кому пригодился эфир и в повседневной жизни. И судя по тому, что его смогли преобразовать в твёрдую форму, это не просто случайность или какой-то странный сувенир, который кто-то решил прихватить после того, как вернулся из моих владений. Скорее всего, на то, чтобы из жидкой субстанции сделать что-то твёрдое, понадобилась уйма сил, времени и, возможно, того самого эфира.

— Может, кто-то когда-то немного украл, — пожимает равнодушно плечами, явно не понимая, почему меня так сильно это тревожит. — Я знаю, что для тебя это дикость, но поверь, в том, что кому-то из ваших заплатили, нет вообще ничего удивительного.

Да, вполне вероятно, что так и есть. И, скорее всего, раньше я бы и правда отказывался верить, что кого-то из моих братьев могли подкупить. Раньше — да, но теперь мне не кажутся такими уж святыми ни те стены, в которых я проживал, ни люди, которые меня окружали. А разве могут быть безгрешными служители храма, если даже их бог оказался далёк от идеалов собственной нравственности.

— Возможно, — произношу утомлённо, не желая объяснять все детали. — Но я должен знать, зачем кому-то понадобилась кровь Варинорa и в каких целях её используют.

— Ну ты же сам сказал, что она опасна для человека. Может, с помощью неё просто убивают людей, — всё не унимается, пытаясь объяснить, почему мне не стоит себя накручивать, как ему кажется, по пустякам.

Вот только я себя уже давно накрутил, и пока не решу этот вопрос, раскрутиться обратно, увы, уже не получится.

— Может. Но тогда тем более я должен её найти и вернуть в храм, чтобы она не смогла никому навредить.

— Ладно, давай так. Я выслежу этих бандитов, освобожу пленниц, заберу медальон с кровью Варинорa и верну его тебе, — пытается найти вариант, при котором я соглашусь остаться дома. — Идёт?

— Нет, — отрезаю твёрдо.

— Почему?

Вижу, что уже начинает немного злиться от того, что я такой глупый и не понимаю того, что мне нельзя лезть в опасные взрослые дела. Вот только я уже давно не ребёнок, а он не мой отец, чтобы пытаться меня уберечь от всего.

— Она опасна, — вглядываюсь в его глаза, будто бы надеясь, что это может лучше слов донести мою мысль. — Только я могу ею управлять.

Взгляд сам собой соскальзывает на его пальцы, на которых теперь виднеются едва заметные пятна, напоминающие о том, что случилось вчера. Мне хочется к ним прикоснуться. Хочется начать их растирать, прямо как делал это уже Лайсандр. Хочется убрать с его тела напоминание о том, что я мог так по-глупому его лишиться.

— Элиан, без обид, но, беря тебя, у меня куда больше шансов подвергнуться опасности просто потому, что я постоянно буду отвлекаться и думать, как бы с тобой ничего не случилось, — цедит раздражённо сквозь зубы. — Если бы на твоём месте был Лайс, я бы не переживал, ведь он… — запинается, понимая, что сказал лишнего, но я решаю и сам договорить то, что он побоялся произнести:

— Ведь он, в отличие от меня, умеет о себе позаботиться, а я вечно вишу на твоей шее? — проговариваю за него эту грустную, но, увы, давно очевидную нам всем истину.

Каэль дорожит Лайсандром ничуть не меньше, чем мной, а напротив — куда сильнее, но за него он может не бояться, потому что уверен в том, что может на него положиться и не контролировать каждый его шаг. А со мной не так. Я заставляю его беспокоиться и задумываться каждую секунду о том, смогу ли обойтись без него, если меня не вести за собой под руку.

— Слушай… Я не это хотел сказать, — пытается отрицать, хоть мы оба понимаем, что именно это он бы произнёс, если вовремя не осёкся. — Ты просто ещё неопытный. Ты всю жизнь провёл в храме, в безопасности, и понятия не имеешь, какая реальная жизнь.

Возможно, меня бы могла и утешить эта его попытка найти мне оправдание, если бы не одно «но». Я не просто девятнадцатилетний пацан, не приученный к жизни. Я — воплощение великого бога… Бога от величия которого, кажется, ничего и не осталось.

— Думаю, уже имею. С момента, как храм разрушили, я успел столкнуться с многим.

— Да, с многим… но ты всё равно остался мягким и верящим в людей. Я просто не хочу, чтобы когда-нибудь ты столкнулся с чем-то, что всё же смогло бы окончательно убить в тебе эти качества, — замолкает, а потом добавляет куда тише, с каким-то неприятным привкусом от произнесённых им слов: — Во мне вот уже давно этого нет, поэтому я рассчитываю увидеть там худшее. Надеюсь, что всё же ошибаюсь, но…

Внутри всё же шевелится этот привычный страх от того, что я прекрасно понимаю — он прав. Я видел сотни трупов. Делал вещи, которые мне не снились даже в самых жутких кошмарах. Сходил с ума от ужаса, страха, паники, но всё ещё продолжаю надеяться на лучшее. Умом понимаю, что может быть всякое, но в голове прокручиваю картину, как мы освобождаем пленниц, и они, заплаканные, напуганные, но живые и без увечий, возвращаются обратно к своему мужу и отцу.

А ведь такого может и не быть. Может так случиться, что в этой истории не произойдёт хеппи-энда. Что не будет счастливых улыбок, не будет слов благодарности, не будет облегчения в конце.

— Боишься, что их убили? — прячу руки под стол, чтобы он не видел, как начали дрожать мои пальцы. Не сейчас, когда я хочу казаться смелее, чем есть. Не когда пытаюсь убедить его и себя, что наконец-то повзрослел и готов встретиться с суровой реальностью.

— Нет, — голос становится чуть глуше, и от этого мне делается как-то по-особенному жутко. — Убийство — это не самое худшее, что может сделать один человек с другим

На мгновение в голове мелькает предательское желание сдаться. Сказать, что он прав и я всё же не готов увидеть то, чего он опасается. Но я подавляю его. Беру себя в руки и, заглянув прямо в его тёмно-карие, почти чёрные глаза, говорю:

— И всё же я бы хотел пойти с тобой. Обещаю, что буду слушаться твоих приказов. Скажешь бежать — я побегу. Скажешь закрыть глаза — я закрою. А скажешь не вспоминать о том, что я там увижу, то я выброшу из головы те воспоминания и никогда больше к ним не вернусь.

Говорю это и сам себя убеждаю, что именно так всё и будет. Ему нужно будет просто сказать — и, что бы там ни было, будет так, как он захочет. Что бы ни случилось, хватит одного его желания, чтобы я обо всём забыл. Одного слова — и все кошмары останутся в прошлом.

— Если бы это действительно так работало, — хмыкает как-то грустно, вздыхает и всё же добавляет: — Возможно, я об этом пожалею, но ладно. Если хочешь пойти со мной — пойдём.

Наконец получаю то, чего так упорно добивался, но на душе не триумфальная радость, а залатанное неровными швами чувство тревоги, сквозь которое то и дело проглядывает рвущийся наружу страх. Но раз уж я сам на этом настоял, нужно идти до последнего.

— Какая прелесть. А меня с собой возьмёте или я буду третьим лишним на вашем романтическом свидании? — раздаётся мурлыкающий голос где-то за моей спиной.

Меня передёргивает от мысли, что, возможно, он стоял там уже давно и слышал наш разговор с самого начала. Бросаю испуганный взгляд на Каэля и вижу, как он незаметно качает мне головой, поняв, что же именно меня так напрягло.

— А с каких пор тебя стало пугать быть третьим лишним? — наигранно удивлённо переспрашивает, подпирая кулаком щёку, и я окончательно убеждаюсь, что раз он так спокоен, то Лайс не мог услышать чего-то, из-за чего стоило бы переживать.

— А может, я просто раньше никогда себя не ощущал лишним, — подходит к столу, берёт свободный стул и, пододвинув его максимально близко к Каэлю, плюхается на него и только затем продолжает: — Может, наоборот, мне всегда казалось, что я очень даже нужный.

Заглядывает в тёмно-карие глаза будто в ожидании того, что его слова подтвердят, но наёмник лишь отодвигается, делая расстояние между ними более приемлемым, и переводит разговор на совсем другую тему.

— Расскажешь, чем занимался?

Лайсандр морщит свой носик, явно недовольный тем, что ему так и не ответили на его слова. Скучающе зевает и лишь затем равнодушно произносит одно слово:

— Гулял.

— Гулял? — переспрашивает Каэль, очевидно считывая в этом слове что-то большее, чем я.

В малиновых глазах появляются маленькие чертики. Выдерживает небольшую паузу, а потом всё же решается пояснить, что же именно в его понимании означает лаконичное слово «гулял».

— Да, знаешь, решил познакомиться с мужиками, что позатоптали все твои следы. Выразить им спасибо за то, что благодаря их стараниям ты мне теперь должен желание, — пухлые губы растягиваются в лукавой улыбке. — И в знак своей признательности поделиться с ними одним секретом.

— Секретом? — заинтересованно тянет Каэль. — Может тогда и нам расскажешь?

Лайс скрещивает пальцы между собой опираясь подбородком на получившуюся конструкцию, а затем выдаёт заговорщическим шёпотом:

— Представляешь, ходят слухи, что этот купец мошенник. И что на самом деле нет у него ни жены, ни дочки. На него действительно напали и забрали весь товар, а он решил вернуть его таким способом, пообещав награду за возвращение несуществующих женщин.

Говорит всё это с таким выражением лица, что если бы я его не знал, то и вправду решил, что он просто передаёт чужие сплетни. Вот только я его прекрасно знаю и, не удержавшись, выпаливаю саркастичное:

— Интересно. И кто же пустил такой слух?

Лайс переводит на меня взгляд, и на секунду кажется, что он скажет не лезть в чужой разговор, но вместо ожидаемого «заткнись, щеночек» слышу неожиданное:

— Не знаю. Наверное, какая-то бездушная сволочь, — говорит и тут же начинает весело хохотать. На щеках проступает милый розоватый румянец, отчего он становится похож на нашкодившего мальчишку. — В любом случае там, кроме пары алкашей, которым я пообещал принести чего-нибудь покрепче, если посторожат нужный нам труп, больше никого не осталось. Так что надеюсь, вы двое успели отдохнуть.

Подмигивает, спрыгивая со стула, пару секунд ждёт, что мы последуем за ним, но, не дождавшись, в нетерпении начинает махать ладонями вверх-вниз, показывая жестом, чтобы мы оба немедленно встали.

***

Уже пятый час сидим в кустах в ожидании бандитов за своим медальоном. Поначалу было тревожно, и в голове постоянно копошились разные предположения о том, кто они, зачем им подобный артефакт и что случится после того, как мы проследим за ними и отыщем похищенных девушек. Но со временем тело начало затекать, ноги занемели от сидения в неудобной позе, спину стало ломить от невозможности пошевелиться и хоть немного размяться, а кожа зудеть от того, что её то и дело щекочет окружающая нас листва.

И я бы ещё мог всё это вытерпеть, если бы не одно «но» — то и дело раздающееся тихое перешёптывание рядом со мной.

— Неужели это так сложно? — мурлычет еле слышно елейно-приторный голос слева.

— Да, — цедят раздражённо чуть ближе ко мне.

— Но ты ведь обещал, что выполнишь любое моё желание.

Закатываю глаза, слыша этот диалог за последние полчаса уже, кажется, раз в двадцатый. Слова меняются местами, интонации становятся всё более нарочито утрированными, а продвижения в этом абсурдном споре никакого нет.

— Любое, но не это, — выплёвывает Каэль, и я, не удержавшись, передразниваю его мысленно у себя в голове.

— Надо было это обговаривать сразу, — наигранно обиженно бурчит Лайс, а я повторяю это мысленно уже с более мерзко-писклявым голосом в своём сознании. — Не меняй правила уже после того, как проиграл, дорогой.

Интересно, сколько ещё пройдёт времени, прежде чем кто-то из них наконец-то сдастся. Клянусь, ещё пару таких часов — и я сам начну просить Каэля пойти на уступку и сделать то, чего хочет это мелкое чудовище.

— Я не меняю, — продолжает настаивать на своём наёмник. — Просто говорю, что отказываюсь выполнять твоё желание. Либо загадывай другое, либо катись на все четыре стороны.

Хорошая идея. Я бы его ещё и подтолкнул для разгона скорости, но боюсь, если предложу свою помощь, то меня пошлют сейчас сразу оба.

— Какой же ты злюка, милый. А я бы выполнил абсолютно всё, что бы ты меня не попросил, если бы проиграл, — произносит нарочито томным голосом, делая многозначительные паузы перед словами. — Любую твою просьбу, — шепчет так, что даже у меня от этого его тембра пробегают мурашки, а я представляю, что испытывает в эту секунду сидящий рядом с ним Каэль.

Слышу шумный выдох рядом с собой, говорящий о том, что я не ошибся и его и правда взволновало то, как эта обольстительная бестия многозначительно произнесла эту фразу. И понимаю, что это уже последняя капля.

— Вам не кажется, что никто не приходит за медальоном просто потому, что вас двоих слышно на несколько километров вперёд? — рыкаю куда громче, чем эти двое всё это время перешёптывались.

— Поверь, щеночек, если бы сюда кто-то шёл, то я бы его услышал намного раньше, чем он нас, — забавляясь, фыркает Лайс. — А вот то, с какой громкостью сейчас сказал ты, и правда могло кого-нибудь спугнуть. Так что если нам кто-то облаву и испортил, так это ты, — замолкает, наслаждаясь видом моего перекошенного от злости лица, но как только открываю рот, чтобы высказать крутящийся на языке ответ, переводит взгляд на Каэля и продолжает так, будто меня рядом и нет: — Кстати, об этом. Если ты так не хочешь выполнять моё желание, то вот тебе другое. Избавься от своего надоедливого щенка. А то от его тявканья голова уже болит.

— Что ты имеешь в виду? — напряжённо переспрашивает наёмник, бросая на меня такой удивлённый взгляд, будто до этого момента вообще не рассматривал возможность, что Лайсандр осмелится попросить что-то подобное.

— Не прикидывайся дурачком. Ты и сам понял что, — скрещивает руки на груди в ожидании и добавляет: — Можешь сам выбрать: либо исполнить то, что я попросил вначале, либо это.

Напряжённо смотрю на Каэля в ожидании того, что он ответит, и то, что он не делает этого сразу, жутко тревожит.

Изначально услышав об их споре, я предполагал, что в случае победы Лайса он будет просить избавиться от меня. И был безумно удивлён, когда услышал от него совсем другое желание. Только через пять минут уговоров до меня дошло, что в этой, казалось бы, на первый взгляд совсем простой просьбе кроется какой-то подвох. Через десять начало доходить, что же именно с ней не так, а через двадцать стало понятно, что для обоих это что-то принципиально важное.

— Так что скажешь? Что для тебя сложнее — избавиться от мальчика, который просто греет твою постель по ночам, или же снова начать обращаться ко мне старым прозвищем?

Слышу тихий скрип зубов, а потом рычащее, почти что по-звериному:

— Загадай что-то третье.

— Третьего не будет, дорогой. Либо оставляешь при себе своего щенка, но с этого момента обращаешься ко мне исключительно «эсер». Либо можешь называть меня как хочешь, хоть грязной тварью, но его рядом с нами больше не будет.

Пару минут тишины, в течение которых мне кажется, что я забываю даже дышать, а потом еле различимое:

— Ладно… — глухо сглатывает и произносит ещё тише, хотя, казалось бы, куда уж тише. — Эсер.

— Ну вот, я тебя так долго уговаривал, а оказывается, надо было просто сразу пригрозить твоим щеночком, — в его голосе тут же проступают какие-то мягкие, счастливые нотки. — А ведь на самом деле это было совсем не сложно, мэрэ, — последнее слово и вовсе тянет, как сладкую патоку, растворяющуюся на языке. Как что-то сакральное, вмещающее в себя куда больше, чем могло бы показаться на первый взгляд. То, что принадлежало только им двоим и ни коем образом не должно было достичь ушей кого-то постороннего.

— Ну уж нет, — тыкают ему в ответ так зло, что это выходит резким контрастом по сравнению с теми нежными словами, что только что прозвучали. — Я согласился так тебя называть потому, что проспорил и ты не оставил мне выбора. Но если ты ещё раз так обратишься ко мне, я взбешусь. И я не шучу.

Губы Лайса слегка поджимаются, словно он не до конца смог совладать с эмоцией и наружу прорвалась тень пережитой им обиды. Но уже через секунду он натягивает на лицо ту самую язвительную улыбку, которой почти всегда всё маскирует, и произносит приторно сладким голосом:

— Я ведь должен был попробовать. В любом случае я добился того, чего желал, так что доволен.

Вот только в тёмно-синих глазах виднеется совсем противоположная эмоция. Будто этим своим желанием он пытался сковырнуть старую рану и увидеть под ней что-то живое, что всё ещё можно было спасти, а вместо этого обнаружил гниение, трупных червей и боль от того, что затронули что-то, что давно уже следовало похоронить.

И мне бы радоваться тому, что его манипуляция не удалась, но отчего-то становится так тошно и безумно больно за них двоих. За то, что они мучаются друг с другом — что по отдельности, что вместе. И когда надеются продолжить жить дальше, и когда цепляются за прошлое, пытаясь вернуть всё вспять. И как ни стараются переписать это неправильное уравнение, ничего толкового из этого не выходит, и после знака равно всегда следом идёт огромный жирный минус.

— А меня, когда я был маленьким, старший брат всегда обзывал одуванчиком, — выпаливаю первую пришедшую в голову чушь просто чтобы нарастающая тишина не давила на уши.