20. В тени (2/2)

— Сха. Ночху холотно, — кидает ему специально на общем, так чтобы было сказано как будто бы всем, а не только ему.

— Спасибо. Я уж лучше потерплю, чем буду вонять потом этой тряпкой, — цедит сквозь зубы, тоже теперь на неё не смотря и делая вид, что обиделся. Хотя, казалось бы, а он-то чего?

***

Проходит буквально полчаса – и снаружи уже глухая ночь. Причём потемнело так внезапно. Вроде бы ещё светило солнце, и тут через пять минут куда-то исчезло. Может, это просто мне так показалось, а остальные не заметили этого резкого потемнения?

Вторая странность – это холод. Дикий мороз, совсем не подходящий этой местности. Мы не так далеко отошли от Ларнари, и там ночью было вполне тепло. Тут же кажется, что наступила зима. Хорошо, хоть есть одеяла. Теперь понимаю, зачем они тут. С ними вполне нормально, но было бы всё равно комфортнее, если бы ещё можно было бы разжечь огонь.

Нам-то всем нормально. Та же Тэха вообще заснула почти сразу, по-видимому, привыкшая к таким необычным перепадам температуры, но вот мелкий демонёнок дрожит как осенний лист на ветру, выстукивая зубами бешеный ритм.

И нет, дело не в том, что он отказался от своего одеяла. Он передумал буквально через пять минут, как начало холодать, и было ещё даже нормально. Ещё через пять Каэль отдал ему своё. Вот только всё равно дрожит, весь укутанный по самый нос. Его трясёт так сильно, что даже я уже подумываю тоже поделиться своим.

Слышал о том, что демоны более привычны к жаре, чем к холоду. Говорят, что человеку было бы очень тяжело находиться в проклятых землях – и даже не потому, что там его быстро убьют и съедят, а просто от того, что людям сложно жить в таких высоких температурах.

Раньше я никогда не вспоминал об этом факте и не относил его напрямую к Лайсандру. Да, замечал, что он одевается намного теплее, чем все окружающие, и даже в жару ни капельки не потеет и не спешит раздеться, но никогда не задумывался о том, что его желание закутываться напрямую связано с тем, кем он является. Честно говоря, я вообще до этого момента думал, что тот факт, что демоны любят жару, абсолютно не значит, что они становятся уязвимы к холоду. Это же как-то странно – что существа, во всём превосходящие людей, будут бояться лёгких морозов. Хотя, может, другие так на холод и не реагируют, а это лишь ещё одна особенность полукровки.

Теперь же увидел, как он весь дрожит, и мне его так жалко, что я даже забыл на время, какой он придурок и что он убил охраниц просто мне назло. Закутался в одеяла и трясётся маленьким миленьким комочком. Если не знать, кто там внутри, то вполне можно решить, что это зверёк.

Видимо, не только мне больно наблюдать за его страданиями, но и Каэлю, потому что вижу, как смотрит на него, кусая губы. Стучит пальцами по полу, явно думая о том, как его согреть. Вздыхает несколько раз – громко, то отводя глаза в сторону, то снова кидая обеспокоенные взгляды на Лайсандра – и в самый последний такой раз просто не выдерживает.

— Как же ты меня достал! — с рыком поднимается, хватает его и сажает себе на колени. Обхватывает дрожащий комочек покрепче, прижимая к себе.

Из одеяла показывается довольное, хоть и продолжающее стучать зубами личико. Опускает голову на широкое плечо, прижимаясь к нему сильнее и зарываясь носом ему в шею. Каэль машинально кладёт ладонь ему на белые волосы, начиная успокаивающе поглаживать, словно пытаясь без слов показать, как сильно ему больно от того, что Лайс сейчас страдает. Утыкается носом в его макушку и только тогда поднимает глаза на меня.

Сразу понимает – и как всё это выглядело со стороны, и что именно я испытываю, видя их двоих в подобном положении. На секунду опускает глаза вниз. То ли пристыженно, то ли чтобы дать своей руке сигнал прекратить поглаживать белые пряди. Слегка отстраняется, но к нему снова прижимаются в поисках малейших крупиц тепла и он опять прижимает дрожащее тельце к себе, показывая, что никуда не уходит.

— Он не переносит холода, — произносит хрипло, с какими-то извиняющимися нотками в голосе. — Если бы я ничего не сделал, он бы просто потерял сознание. Такое уже было раньше.

Понимаю. И то, что демоны абсолютно неприспособленны к холодам, а Лайс к тому же такой слабый и хилый. Понимаю и то, что, скорее всего, наёмник даже не обдумывал своё действие – просто не мог смотреть, как тот, кого он любит, мучается. Всё понимаю. Вот только всё равно больно.

Больно видеть их сидящими в обнимку. Видеть, как Лайсандр жмётся к нему в поисках тепла. Видеть, как Каэль его прижал и сразу же, неосознанно, стал гладить по волосам, будто ждал этого уже давно и только сейчас смог себе позволить.

Мне больно, и ни одно объяснение того, почему это надо было сделать, ничего не меняет.

Умом всё понимаю, но болит-то сердце.

— Да. Я знаю, что демонам тяжело в холодном климате, — давлю из себя улыбку, пытаясь не разрыдаться прямо у всех на глазах. Отворачиваюсь к стенке, чтобы не видеть этих двоих. Не видеть того, что я боялся увидеть даже в собственном кошмаре.

***

Лежу, пытаясь не думать о том, что рядом со мной человек, который мне так дорог, держит в своих объятьях другого. Того, с кем я отчаянно стараюсь конкурировать, убеждая себя, что у них всё давно в прошлом, но постоянно натыкаюсь на доказательства, что ошибаюсь.

Они буквально в полуметре от меня. Протяни руку – и можно будет дотронуться до одного из них. Коснуться до крепко спящего Каэля, который выглядит сейчас таким счастливым, словно и правда единственное, что ему было нужно, – это мелкий трясущийся комочек под боком. Или, может, мирно заснувшего Лайса, который всё ещё дрожит, но в тёплых и крепких объятиях ему явно легче. Спокойнее от того, что его прижимают к себе, пытаясь согреть. Спит глубоким сном, абсолютно не ворочаясь и не бормоча что-то на своём языке. Видимо, и ему было нужно это, если в прошлый раз он провертелся, не давая мне заснуть почти всю ночь, а тут сразу отключился, как его обняли, и теперь лежит тихо и мирно.

Могу их коснуться – вот только зачем? Чтобы разбудить? Прервать их идиллию?

Зачем? Я ведь и так им всё порчу. Не даю быть вместе, хотя по-хорошему давно был должен всё понять и принять.

Вот только не понимаю. И не принимаю. Не хочу отдавать того, которого и так скоро буду вынужден лишиться. Да, я эгоист, но почему я должен жертвовать своим счастьем ради другого?

Нет!

Ради Лайса!

Лайса, который постоянно всех донимает. Лайса, который флиртует с каждым встречным мужиком. Лайса, который убил охраниц мне назло. Он не заслуживает моего счастья. Он не заслуживает Каэля.

Лежу рядом, еле сдерживая себя от желания хоть что-то сделать. Разбудить или ударить одного из них, пока спят. Ужасно хочу хоть как-то прекратить свои страдания. Настолько, что, кажется, уже схожу с ума. Вот уже и голоса начинают мерещиться… даже могу расслышать отдельные слова.

«Помогите».

Ага, а мне бы кто помог.

«На помощь».

Да-да, я тоже бы позвал на помощь, если бы знал бы кого.

«Прошу»...

…Чёрт.

Кажется, это вовсе не галлюцинация, а где-то вдали и правда кто-то слабо просит о спасении. Очень тихо, так, что если не вслушиваться, можно легко принять это за шелест листвы за окном, но я-то улавливаю звуки куда тоньше любого человека, и потому различаю мольбы, срывающиеся на всхлипы. Голос еле слышен, почти шёпотом, будто произнесён из последних сил.

Резко подрываюсь с места, не зная, что делать – будить всех или бежать на помощь в одиночку. Бросаю взгляд на этих двоих и понимаю, что не хочу даже прикасаться к ним сейчас. Не хочу слышать их сонные голоса, видеть довольные, счастливые лица. Не хочу ничего. Лучше пойду один и сам выясню, кто там зовёт на помощь.

Открываю дверь, осторожно выходя за порог и оглядываясь в поисках опасности.

Но тихо.

Нет никого поблизости, и только плачущий тонкий голосок где-то за деревьями.

Может, если здесь и обитает что-то страшное, то оно меня не заметит. Не знаю, насколько это что-то способно хорошо слышать и видеть, однако со мной в этом плане мало кто может сравниться. Плюс я же почти бессмертный, а монстры вроде как не ходят с серебром.

Пробираюсь к зарослям, и с каждым шагом мольбы о помощи всё громче и громче. Совсем близко. Настолько, что уже следовало бы увидеть и их обладателя. Подхожу к кустам, возле которых, как мне кажется, должен быть человек, чей голос я всё это время слышал, но там никого нет.

Прохожу чуть вперёд, думая, что, может, ошибся.

Тоже никого.

Осматриваюсь, не понимая, почему я слышу, но никого не вижу.

Чем дольше вслушиваюсь, тем сильнее голос размывается. Сначала он был отчётливым, теперь слов почти не разобрать, будто говорящий вдруг резко забыл, как нужно правильно произносить слова.

Листья на ветвях тихо шелестят, потревоженные ветром. Хотя тоже странно как-то, что и их слышу, но не чувствую на коже ни малейшего дуновения ветерка. Всё словно затихло. Замерло без движения и ощущается каким-то неживым.

Вот только откуда тогда этот тихий шум, который почему-то сначала слышался слева, но медленно стал перетекать на правую сторону?

Странно. Очень странно.

По спине пробегают мурашки – то ли от этого жуткого ненормального холода, то ли от осознания, что сейчас стою посреди леса. Ночью. Один. И вышел сюда сам, по собственной воле. Сердце начинает колотиться сильнее от понимания, что я натворил.

Делаю шаг назад, осознавая, что это была очень глупая затея – выйти одному в лес, да к тому же зная, что тут что-то водится.

Ещё шаг – и сердце уже буквально чуть ли не выпрыгивает из груди.

Шаг – и понимаю, что в этом лесу вообще ничего не слышно, кроме этого странного шелестения. Ни птиц. Ни зверей. Ничего. Да и к нему, чем дольше прислушиваюсь, тем чётче осознаю, что от ветра листва не будет так звучать.

Разворачиваюсь, начиная быстро бежать в сторону хижины, и кажется, что совсем-то недалеко зашёл, а теперь она почему-то еле виднеется вдали. Слышу хруст ломающихся веток за собой. Глухой стук, словно что-то большое и грузное свалилось с тех самых деревьев, под которыми я ещё минуту назад стоял. Рокот, нарастающий за моей спиной и явно становящийся всё ближе ко мне.

Гулкое «ШХХХХХХХХ» где-то сзади. Близко. Почти рядом со мной.

— Каэль!

Кричу, точно зная, что мне одному не справиться. Что если мне не помогут, то случится что-то ужасное.

— Лайс!

Картинка перед глазами плывёт – то ли от слёз, то ли от ужаса, что на меня сейчас накатил.

— Кто-нибудь!

Уже совсем рядом, но что-то резко хватает за ногу и тащит назад. Падаю, начиная брыкаться и хвататься за траву руками, но это что-то куда сильнее меня, и мои жалкие попытки спастись вообще ни на что не влияют. Протаскивает по земле. Громкий рык – и резкая острая боль в спине в области позвоночника.

Дыхание сковывает от того, насколько это сильно. Насколько чётко ощущаю, как мою плоть разрывают на части. Пронизывает насквозь ярким импульсом, отзываясь от кончиков пальцев ног до самой макушки. Ощущаю эту боль каждой косточкой и каждым суставом в моём теле. Каждой клеточкой моего организма.

Пытаюсь отползти, но то, что меня схватило, держит, не отпуская, впиваясь в меня когтями, вгрызаясь клыками.

Нестерпимо больно. Настолько, что, кажется, я сейчас потеряю сознание. Настолько, что хочется только, чтобы это побыстрее закончилось. Настолько, что даже смерть уже не кажется такой страшной.

Громкий хруст, который исходит откуда-то из моего тела. Такой сильный, что заглушает всё – и чавканье за моей спиной, и бешеное биение сердца, что до этого пульсировало в моей голове. Хруст – и после руки и ноги перестают меня слушаться. Хруст, после которого в теле начинает наступать онемение, пугающее ещё сильнее, чем та боль, что буквально разрывала меня на части.

Вспышка света и чей-то оглушительный дикий вой.

Не могу понять, что случилось. Перед глазами всё плывёт. Кружится, застилая всё тёмной пеленой. Окутывает чем-то холодным и тяжёлым, что разливается по моему телу миллиметр за миллиметром, отвоёвывая то, что раньше принадлежало мне, но больше неподвластно.

Чьи-то крики и шум. Меня, кажется, снова хватают и куда-то тащат. Куда и зачем – уже не важно. Просто хочу, чтобы всё прекратилось. Закончилось наконец и дало мне просто ничего не ощущать.

Снова вижу потолок ночлежки. Кто-то что-то кричит и бегает вокруг меня. Чувствую, как с губ стекает что-то липкое и вязкое, а я не могу пошевелить ни одной своей конечностью. Меня обворачивают во что-то, и кто-то обхватывает, прижимая к себе. Касание губ ко лбу и шёпот:

— Хороший мой. Всё будет в порядке. Ты скоро поправишься. Ты ведь всегда поправляешься, мой малыш.

Чьи же это слова? Не пойму. Такие знакомые и при этом такие непривычные.

Вокруг всё кружится и темнеет. Ощущаю ещё несколько поцелуев на губах и щеках, и это так странно – чувствовать их, но вообще не понимать, что с тобой происходит. Ощущать тепло, но не понимать, от кого оно идёт.

Так спокойно и хорошо, и, кажется, уже почти не больно. Уже почти ничего не чувствую. Уже всё отболело.

Мир передо мной схлопывается, разрушаясь вместе с моим сознанием.

Нет больше ничего.

Только пустота.