21. После тьмы (2/2)

Снова замолкает, не договаривая до конца. То ли потому, что и сейчас переживает по этому поводу, то ли потому, что Лайс нас услышит, и его излишняя болтливость может выйти мне боком.

Тоже молчу, не зная, что мне говорить по этому поводу. Да, как будто бы и правда выходит, что в этом его желании облегчить мои страдания было даже что-то заботливое, вот только…

Вот только когда что-то подобное предлагает тот, кто постоянно показывает, что был бы не против твоей смерти, то начинает казаться – дело вообще не в гуманности. Тем более, что он не из тех, кто будет кого-то жалеть. Он ведь не пожалел тех охраниц, которые вообще ничем перед ним не провинились. И на меня при нашей первой встрече он напал просто так, смеха ради.

Сам не понимаю, как мне на всё это реагировать. Вполне возможно, что эта его мнимая забота – лишь способ от меня избавиться. Возможно… Но вдруг это всё же не так.

— Он ведь не знает, что я могу исцеляться, — кладу руку сверху сжатого кулака.

Всё ещё очень больно двигаться, и даже такое лёгкое движение тут же откликается во всём теле. Больно, но ради Каэля я готов терпеть любую боль. Готов смириться с ней только ради того, чтобы утешить его и сделать так, дабы он не страдал.

— Знаю, но…

Сжимает мою ладонь, начиная водить большим пальцем по ней. Смотрит на мои руки с пообломанными ногтями, словно вспоминая, как они выглядели раньше. На ладонях раны уже зажили, оставив лишь небольшие, почти успевшие полностью затянуться следы в местах, где, по всей видимости, повреждения были самыми сильными. Но я могу представить, что с ними было в самом начале.

— На самом деле я больше злюсь на самого себя, чем на него, — признаётся с каким-то странным хрипом в голосе. — Просто… я тогда действительно задумался насчёт его слов.

Вздрагиваю от неожиданности. Он ведь это не серьёзно? Ладно Лайсандр, но ему-то зачем думать о моей смерти?

— Ты не видел себя в тот момент. У тебя был раздроблен позвоночник, и вместо спины было кровавое месиво. Я знал, что ты можешь исцеляться, но… — прикрывает глаза и сводит брови так, будто ему сейчас очень больно.

От этого его вида мне почему-то становится только хуже. Может, потому что это всё из-за меня, а может, просто мне бы было легче, если бы он ни на минуту во мне не сомневался, однако в любом случае я уже не могу ничего изменить. Ни сделать так, дабы он себя не корил за эти мысли, ни поменять всё, чтобы этой ситуации и вовсе не возникло.

— Было сложно поверить, что ты сможешь исцелиться даже в таком случае, — продолжает тихо, всё так же не выпуская мою руку из своей. — А тут ещё Лайс начал уговаривать тебя добить. Он так разозлился на то, что я не дал ему это сделать. Сказал, что я эгоист и заставляю тебя мучаться, — подносит мои пальцы к своим губам, еле-еле касаясь кожи. — Он меня почти уговорил. Не представляю, что бы было, если бы я всё же его послушался.

— Каэль, всё нормально, — слабо улыбаюсь, пытаясь показать, что к этому не стоит относиться настолько серьёзно. — Я бы тоже на твоём месте думал о подобном. Никто не хочет наблюдать страдания другого человека.

Говорю это, а сам думаю о том, что бы было, реши он всё же избавить меня от мучений. Я бы, понятное дело, воскрес, хоть и только через восемьдесят один год. А мир? Что бы было с ним? Снова бы наступила Вторая Эпоха Пустоты, почвы опять стали менее плодородными, люди начали голодать, а из проклятых земель вышли бы демоны – прям как желал Лайсандр. Интересно, он бы понял, кем я был, или же так и не связал эти два факта? А если всё же догадался, то жалел бы, что сам меня не убил?

— Мне бы было плевать, если бы это был кто-то другой, но твоих страданий я и правда видеть не хочу, — выдыхает с едва заметным облегчением в голосе. Всё ещё скован, но не настолько, как ещё секунду назад. Видимо, он всё же боялся, что я, узнав об этом его сомнении, отреагирую более жёстко и не прощу ему эту минутную слабость. Вот только как мне злиться, видя, насколько сильно он принял это близко к сердцу. Ближе, чем я мог когда-нибудь даже надеяться.

Встаёт с кресла и подходит к небольшой тумбочке, заставленной баночками и бинтами. На секунду замирает с поднятой вверх рукой, бегая глазами, будто ищет что-то конкретное, а затем берёт маленький тёмный пузырёк, открывает его и капает пару капель в стоящую рядом кружку с водой.

— И сейчас я тоже не хочу, чтобы ты мучился и терпел боль. Выпей, — протягивает мне кружку к губам. — Это маковое молоко. Оно обезболит и поможет уснуть.

С сомнением смотрю на предложенный мне напиток. Я подобного никогда не пробовал раньше, зато читал, что люди на такие вещи подсаживаются и мне бы не хотелось пристраститься к нему.

— Ты уверен, что мне такое надо? — спрашиваю, потому что вот я вообще не уверен. Я бы предпочёл перетерпеть боль, чем принимать то, что бы затуманило мой разум. Особенно теперь, когда и так только очнулся, а обстановка вокруг меня так сильно поменялась.

— Да, мой хороший, — гладит меня по волосам прямо так же, как обычно делал это раньше. — Тебе в таком состоянии будет сейчас тяжело, а так ты поспишь ещё немного и проснёшься уже совсем здоровый.

Чувствую слабый травянистый запах со слегка горьковатыми нотками. Ещё секунду мешкаю, но осознаю, что Каэлю так будет спокойней. Он и так себя винит за то, что задумался о моей смерти и, кажется, пытается всеми силами загладить свою вину передо мной, которую сам же себе и надумал. И становится очевидно, что желание любыми средствами облегчить моё состояние – это некий способ заглушить свою совесть. Понимаю, что в данном случае это лекарство нужно больше ему, а не мне.

Делаю пару глотков этой жидкости. В воде явно размешан ещё и мёд, дабы приглушить вкус макового молока, но всё равно чувствую едва ощутимую терпкую горечь на языке, которая оставляет неприятное послевкусие.

— Умничка, — шепчет, снова наклоняясь и снимая с моих губ этот неприятный вкус. Проводит языком, будто желая слизать ту горечь, что осталась во рту.

— Я по тебе соскучился, — произношу одними губами, понимая, что он вновь отстранился.

Даже сейчас, еле живой и измученный, не могу не чувствовать ту каплю досады от того, что этот поцелуй так быстро закончился. Я ведь так давно не ощущал тепла его тела. Не целовал. Не обнимал. Не касался его кожи и не ощущал его пальцы на моей.

Понимаю прекрасно, что в данную минуту я ни на что большее физически не способен, но хочется хотя бы на миг продлить то, чего я так надолго был лишён. Тем более, что его внимание облегчает мою боль лучше любого лекарства. Вот только жаль, что нельзя обойтись только им.

— И я по тебе, малыш, — улыбается ласково, слегка поглаживая тыльной стороной ладони мою щеку. — Я, кстати, не соврал Лайсу, и как только ты поправишься, то я буду ночевать в твоей комнате.

От этих слов что-то ёкает в груди. Расплывается внутри чем-то сладким и колючим. Одновременно становится и радостно, и грустно. Радостно – потому что он мне это пообещал. Грустно – потому что сказал, что это случится только после моего выздоровления.

— А сейчас не будешь? — смотрю на него неуверенно, тая в себе маленькую надежду на то, что он всё же передумает.

— Нет, мой хороший. Не хочу во сне задеть твои раны или как-то ещё причинить тебе боль.

Вздыхаю грустно, осознавая, что он в этом абсолютно прав. Так будет всем комфортней: и ему не придётся переживать за меня, и мне будет легче восстановиться. Вот только возникает вопрос – а где тогда он планирует спать до моего исцеления? В голове сам собой появляется только один вариант.

Нет, точно знаю, что он так со мной не поступит. Да и после той сцены, что я увидел, кажется, что Каэль устроит скандал, как только Лайс попытается к нему подступиться. Да, но… стоило только об этом задуматься – и эту мысль больше не выкинуть из головы.

— А ты где будешь спать?

Хочется спросить более конкретно – насколько далеко он собирается ночевать от своего бывшего и будет ли между ними хотя бы одна стена. В идеале бы даже не одна. В идеале бы лучше, чтобы их разделяло как минимум несколько километров. Но это в идеале, а в действительности этот хитрый лис может к нему прийти ночью, даже если они будут спать в разных комнатах.

— Я взял задание, поэтому пару дней буду ночевать не с вами. У нас не осталось денег, а тут у местных какая-то мелкая нечисть кур по ночам таскает. Платят мало, но зато разрешили пожить в пустующем доме, пока ты полностью не поправишься.

На душе становится легче от того, что этот белобрысый соблазнитель не сможет пробраться в его постель, пока он вынужден спать не со мной. Я ведь прекрасно знаю, на что способен этот мелкий интриган и насколько его методы бывают бесчестными. А Каэль… Да, он бы не стал так поступать со мной, но…

Мы ведь ничего друг другу никогда не обещали. А то, как он прижимал тогда Лайсандра к себе, явно говорит о том, что он по нему скучает и хоть старается отстраняться от него, но не всегда способен брать контроль над своими эмоциями. Я просто не уверен, что он сможет устоять, если тот сам на него набросится. А если он ещё и будет голый, например…

— Это опасно? — спрашиваю, уже чувствуя, что язык начинает заплетаться, а веки тяжелеть.

— Нет, малыш. Просто скучно. Придётся сидеть и ждать, пока кто-нибудь объявится, — проводит ещё раз рукой по моим волосам, прежде чем наконец-то полностью отстраниться, тоже, видимо, замечая, что меня начало клонить в сон. — Может, повезёт, и я его быстро поймаю и сразу же приду к тебе.

— Возвращайся быстрей, — шепчу, уже полностью закрыв глаза и чувствуя, как моё тело становится лёгким и воздушным.

А это маковое молоко и правда очень приятная вещь. И чего я так боялся?

***

Всё ещё нахожусь в небытии – где-то на границе сна и реальности. Возможно, это сон, в котором я лежу в кровати, а надо мной кто-то стоит. А может, реальность, и я просто не до конца пришёл в себя от макового молока, чтобы полностью понимать, что происходит.

Почему я лежу в кровати и не могу пошевелиться? Почему этот кто-то нависает надо мной? Почему что-то лёгкое щекочет моё лицо, и почему глаза этого кого-то горят багровым огнём?

— Как же я тебя ненавижу, щеночек, — шипит, словно змея. — Отчего ты не мог просто умереть там, в лесу, и не мешать нам?

В этой дымке полусознания всё происходящее кажется лишь абсурдным сном. Кошмаром, в котором я очутился, но не до конца понимаю, в чём конкретно он заключается. В том, что к моему горлу приставили что-то тонкое, острое и холодное? Или в той ненависти, что читается сейчас в этом багровом взгляде? А может, в том, что его просто не должно быть здесь… рядом со мной.

— Лайс, — стону сквозь сон, всё ещё не понимая, снится он мне или же нет.

И если снится, то почему моё сознание предпочло воплотить все мои страхи именно в нём? Ни в монстре, что на меня напал. Ни в людях, что меня когда-то пленили и везли в клетке. В мелком демоне, что постоянно крутится вокруг меня.

— Скажи, тебе самому от себя не противно? — в голосе лишь холодное презрение, будто большего я и не достоин. — Видеть, как он на меня смотрит, и при этом подбирать жалкие крохи того, что должно быть на самом деле моим?

Опирается на грудь свободной рукой, и меня тут же простреливает дикая боль в спине. Вжимает всей тяжестью своего хоть и небольшого, но веса. Вот только мне сейчас было бы невыносимо даже от простого прикосновения.

— Лайс, больно… — всхлипываю от того, что он так давит на меня. Не по себе от того, что нависает надо мной. Жутко от того, что вообще пришёл ко мне и чего-то хочет. Чего? Зачем он здесь?

— Всем больно, сладкий, — вздыхает так, словно бы конкретно к моим мучениям он не имеет никакого отношения. — Ты своим присутствием тоже заставляешь всех страдать.

— Лайс, пожалуйста… хватит.

— Скажи, тебе его не жалко? Он ведь хочет быть со мной, а ты ему мешаешь это сделать, — наклоняется ко мне ниже так, чтобы наши глаза находились напротив друг друга. — Мы ведь с ним могли бы быть вместе. Мы могли бы быть счастливы, а ты нам не даёшь.

Жмурюсь, пытаясь хоть как-то сконцентрироваться и не чувствовать боль. Не видеть этого его ненавидящего взгляда и не показывать того страха, что я испытываю. Не знаю, чего он добивается, но мои мольбы его, очевидно, не остановят.

— Какой же ты эгоист, — шепчет, так и не дождавшись моего ответа. Хотя, с другой стороны, а какой бы ответ его мог бы устроить? Что надо было сказать, дабы не разозлить его ещё больше?

Чувствую, как ведёт лезвием ножа по моей коже, оставляя болезненные следы. Что-то мне это уже напоминает. Мы ведь уже были в подобном положении, и тогда он меня проткнул, после чего я чуть не умер, а сейчас…

Неужели и в этот раз будет что-то подобное?

Сердце чуть ли не выпрыгивает из груди, и он это слышит прекрасно. Слышит его биение и знает, что я его боюсь. Вот только и до меня доносится его чересчур быстрый ритм, выдавая его взволнованность, хоть по внешнему виду так и не скажешь.

— Ты думаешь только о себе, — выплёвывает более раздражённо. — О том, что тебе с ним хорошо, а на нас тебе вообще плевать. Каэль любит меня. Всегда любил и всегда будет любить.

В груди всё переворачивается от этих его слов, рвёт на части и, кажется, даже заглушает ту физическую боль, что я испытываю. Потому что это возможно правда и потому что не хочу этого слушать. Мне достаточно того, что я и сам периодически об этом думаю, но слышать теперь подобное ещё и от него – это чересчур…

— Так проткни меня – и вы наконец-то будете вместе, — шиплю с ненавистью в голосе, ощущая, что от страха не осталось и следа. Его поглотило другое чувство – более горячее, жгучее и разъедающее изнутри. — Вот только ты и сам знаешь, что между вами ничего не изменится, — продолжаю, уже окончательно забыв и про нож, и про то, что во мне сейчас не хватит сил сопротивляться. — Если бы всё дело было бы только во мне, то это бы его не остановило. Убей меня и убедись, что он не хочет быть с тобой не из-за меня!

Меня трясёт от злости. Хочется высказать ему всё… всё, что я так долго копил у себя внутри.

— Ты прав, — отстраняется, переставая наседать, и поднимает руку с кинжалом надо мной. — Дело не в тебе. Но я всё равно не хочу видеть, как он тебя целует и обнимает.

— Так чего ты ждёшь? — выдыхаю хрипло, не понимая, зачем я его сейчас провоцирую.

Закрывает глаза, запрокидывая голову назад. Застывает надо мной с поднятым кинжалом, будто и правда взвешивая все за и против моей смерти. Сидит так долгих пять минут, в течение которых я и сам думаю о том, смогу ли успеть выбить оружие из его рук. Смогу ли хоть что-то сделать, если он всё же решит, что без меня ему будет проще.

Вдруг неожиданно начинает тихо посмеиваться, и с каждой секундой его смех становится всё громче и громче, пока не перерастает в истерический.

Пугает меня этой странной вспышкой веселья. Эта его неадекватная реакция заставляет задуматься, а способен ли он вообще мыслить рационально? Или же он всё же сделает со мной что-то под влиянием эмоций, даже не обдумывая всех возможных последствий. Жутко от его этого смеха. И от того, как он внезапно начался, и от того, как резко закончился.

— Ты ведь знаешь, что я этого не сделаю, — вновь кидает на меня взгляд, словно хочет увидеть, как я отреагирую на его слова. — Не потому, что не хочу. Просто он тогда меня не простит.

Подносит к моей щеке свою руку, еле-еле поглаживая пальцами – почти так же, как делал это Каэль, вот только в его жесте я не чувствую такого же тепла. Скорее наоборот.

— Потому что я ему дорог, — вырывается из моих губ само, прежде чем я успеваю обдумать, какими могут быть последствия.

Дёргается от этих слов, будто от пощёчины. Рука замирает у моего лица, не отстраняясь, но и больше не гладя. На секунду думаю, что зря это сказал, ведь вполне возможно, теперь он меня точно убьёт. На секунду… А потом он резко встаёт с кровати и выходит из комнаты, так ничего и не ответив.

Кажется, что всего этого на самом деле не было, а всё, что сейчас произошло – это лишь игра моего не совсем протрезвевшего после макового молока мозга. Только горячий след на щеке от его пальцев продолжает пылать огнём, всё же убеждая, что это всё мне точно не причудилось.

Теперь лежу, пытаясь отдышаться и успокоиться. На какую-то секунду я действительно решил, что он мог лишить меня жизни. Подумал, что он достаточно безрассуден, дабы пойти на это, даже понимая: после такого Каэль вряд ли продолжит с ним общаться так, как и раньше.

Зачем он приходил ко мне? Хотел запугать, чтобы я сам отстал? Или же действительно думал меня убить, но не решился?

В голове так много вопросов, но ни на один из них не могу найти ответа. Единственное, что я точно понимаю – это то, что он безумен.

Безумен и опасен.