5. На грани (1/2)

Не знаю, сколько уже прошло. Может, всего пару часов, а может, сутки. Время застыло на месте. Растянулось тонкой нитью, натянутой в напряжении, готовой вот-вот не выдержать и лопнуть. Ощущаю его в каждом звуке хрустящей каменной крошки под скользким извивающимся хвостом чудовища, в каждом хищном взгляде, направленном на нас, в каждой капельке пота, стекающей по моему лбу.

Каэль матерится тихо, пытаясь вскрыть замок на кандалах, хотя уже и так понятно, что ничего не получится, но этот упёртый болван не хочет признавать очевидное. Оно и понятно, ведь других идей, как нам выбраться, нет ни у него, ни у меня.

Может, усыпить её бдительность? Но как это сделать, если она глаз с нас не сводит, анализирует каждое действие, слушает каждую редкую фразу, которыми мы иногда перекидываемся.

Ходит кругами вокруг нашей клетки, то вновь принимая облик прекрасной девушки, обольщая и соблазняя, обещая подарить райское наслаждение, вознести на вершины блаженства, показать вкус настоящей любви, то переходит на угрозы, вновь принимая свой истинный облик. Клянётся выпотрошить, переломать все кости, содрать кожу заживо и устроить настолько невыносимые пытки, что то, что она сделала с Норином, покажется нам лёгкой забавой.

Ходит и ходит. Беспрестанно уговаривая и угрожая. Угрожая и уговаривая. Хотя уже очевидно, что это бесполезно, но она всё продолжает и продолжает. Будто ждёт, когда кто-то из нас не выдержит этого круга повторений и сам решит прекратить мучения.

Не знаю, сколько мы так продержимся, но этого монстра точно не пересидеть. У неё здесь всё, чтобы взять нас измором: много еды и времени – сколько угодно. Пещера – её территория, и я сомневаюсь, что сюда заявится хищник посильнее. Да и водится ли здесь, в лесу, вообще что-то сильнее ламии? Дождаться, пока она уснёт, и попытаться выскользнуть? Бессмысленно. Это просто не сработает, ведь она может обходиться без сна неделями. Дольше, чем мы продержимся без воды и пищи.

От стресса и усталости потихоньку начинаю терять связь с реальностью. В голове то и дело всплывают фрагменты той моей старой жизни. Лёгкой и беззаботной. Интересно, неужели это и есть тот момент, когда перед смертью вся жизнь проносится перед глазами?

Странно. Я думал, что это должно произойти в последнюю секунду перед гибелью, а у меня тянется уже несколько часов. Всё у меня не как у людей. Хотя с чего быть как у них, если я и сам, строго говоря, не человек.

Ужасно хочется пить. Всё горло пересохло и сковало какой-то непонятной колкой тиной. Пытаюсь проглотить вязкую горькую слюну, но она не утоляет жажду, а делает её ещё сильнее. Голода нет, но не потому, что чувствую себя сытым, а от того, что от вида и запаха валяющихся повсюду тел вперемешку с густым ароматом крови даже одна мысль о еде вызывает сильный рвотный рефлекс.

Удивительно, что я чувствую приторно-сладковатые нотки разложения. Я ведь читал в книгах про ламий: они обычно вводят в тела своих жертв особый яд, чтобы сохранить трупы свежими и питаться ими как можно дольше. Может, именно эта не обладает подобным навыком или же просто забыла это сделать? Или, что более вероятно, это мой мозг играет со мной, сам усиливая все мерзкие запахи в помещении.

Каэлю тоже плохо, но по-другому. Видно, что он измождён и с радостью бы прекратил заниматься этим бессмысленным делом. Но нет. Прекратить – равно сдаться, а значит признать, что мы попали в безвыходное положение. На это он просто не способен.

Неотрывно ковыряет кинжалом замок, злится и тихо бесится от того, что у него ничего не получается, однако всё равно продолжает. Мелкие блестящие капли выступили на его лбу, и тёмные пряди волос тут же прилипли к коже. Разминает уставшие руки, встряхивает пальцы и снова принимается за дело.

От него пахнет потом вперемешку с чистой, ничем не разбавленной агрессией. Каждый неудачный щелчок кандалов сопровождается шипением и тихими проклятиями, которые он шепчет сквозь стиснутые зубы. Замок лишь слегка позвякивает, но остаётся закрытым, подливая масла в его раздражение.

Его нервные, резкие движения продолжают причинять мне боль, когда серебряный металл вплотную касается кожи. Тонкая ткань рукавов не спасает – жжение пробивается сквозь неё, оставляя следы, хоть и ненадолго.

Поначалу дёргался от боли, инстинктивно пытаясь избежать прикосновений, но это только сильнее злило Каэля. В конце концов, устав выслушивать его бесконечные претензии о том, что, если бы я не мешал, он давно бы уже закончил, просто привыкаю. Перестаю реагировать на дискомфорт, лишь время от времени морщу лоб в особенно болезненные моменты.

Очередная попытка хищницы соблазнить наёмника оборачивается для неё лишь презрительной издёвкой. Он, как всегда, остаётся равнодушным, чем только сильнее злит ламию. В ярости, не зная, куда выплеснуть свою злость, она обрушивает её на единственных, кто оказался поблизости.

Лошади, привязанные и стреноженные, не смогли убежать, когда началась бойня. Они забились вглубь пещеры, надеясь, что в темноте монстр их не заметит. Вот только их заметили.

Бедные животные мечутся, громко ржут, их движения полны панического понимания, что теперь настал и их черёд. Громкий хруст ломающихся костей раздаётся в пещере, а густой металлический запах крови становится ещё сильнее. Тёплая, ещё не успевшая засохнуть, она стекает на камни, наполняя воздух липким ужасом.

Изо всех сил стараюсь не смотреть в их сторону. Пытаюсь сосредоточиться на себе и отгородиться от предсмертного ржания несчастных существ.

Но это сложно. Ужасно сложно.

Невольно провожу параллели между звуками, что сейчас слышу, и теми, что издавал Норин в свои последние секунды жизни. Они разные, но что-то общее в них есть. Страх? Отчаяние? Боль? Скорее всё сразу. Смешивается всё вместе, трансформируясь во что-то новое. То, что доступно лишь тем, кто оказался на самой грани и вот-вот сорвётся в бездну тёмного мрачного небытия.

Ламия раздирает их тела на части с первобытной яростью, словно пытаясь выплеснуть накопившуюся за всё время злобу и успокаивается только тогда, когда в пещере не остаётся ни единого живого существа, кроме нас троих.

— И какой был в этом смысл? Ты ведь даже их не съешь потом, — спрашивает спокойно наёмник, бросая в её сторону быстрый незаинтересованный взгляд.

Он явно привычней меня к подобным сценам. Видимо не в первой оказывается на грани жизни и смерти. Возможно, не раз попадал в похожие ситуации. Да и сам причиной гибели других тоже становился часто. Тяжело отрицать тот факт, что передо мной сидит человек, которому платят в основном за чужие жизни.

— Ламии питаются лишь человечиной, — осуждающе качает головой. Видимо животных ему более жалко, чем людей. — Могла бы и отпустить бедную скотину на волю.

— Зачем? — Хищница с интересом склоняет голову набок, слизывая пару капель крови со своих пальцев.

Морщится тут же. Видать и вправду животная кровь ей не по вкусу. Человеческую она вылизывала куда с большим удовольствием. И мяса уже успела обглодать с одной оторванной руки. Не Норина. Кого-то покрупнее. С большими раскаченными мышцами и выжженными защитными рунами одного из южных народов.

Ну что ж, не защитили. Кто бы сомневался.

— А почему бы и нет? — Пожимает плечами, начиная обходить нашу клетку по новой.

И как у неё только голова не кружится от этого вечного хождения по кругу? Вот у меня уже кружится, только не факт, что от её действий. Скорее от того, что мы заперты с ней тут и не можем придумать решения, как выбраться.

— Я разозлилась и хотела бы размозжить твою красивую головку об вон ту стену… — продолжает обиженно, будто бы и вправду его обвиняя. Тыкает пальцем куда-то нам за спины, словно ожидая, что Каэль и вправду развернётся, посмотреть, какой именно стене выпала такая честь. На меня всё так же ноль внимания. — Но не могу. Так почему бы не выплеснуть свою злость на кого-то другого?

Наёмник лишь хмыкает тихо и, улыбаясь одними уголками губ, произносит себе под нос:

— Забавно, вы хоть и совсем разные твари, но в этом плане так похожи.

Фраза вроде бы сказана в ответ на слова чудовища, но как будто бы адресована не ей. И даже не мне. Брошена так, в пустоту. Словно вообще кому-то другому. Или, может, другой?

Задумавшись, он хватается за моё запястье, выворачивая, как ему более удобно вскрывать замок, абсолютно не заботясь о моём удобстве. Наклоняюсь в бок, стараясь хоть как-то принять более удобную позу, и нечаянно дотрагиваюсь до серебряных прутьев оголённым участком кожи.

— Ай! — дёргаюсь, чувствуя, как на моём теле тут же появляется новый волдырь, расплываясь по телу жгучей болью, пронизывающей насквозь, как горящая лава, выжигающая всё живое на когда-то плодородной почве. Казалось бы, должен уже начать привыкать к этим ощущениям, но вот новое место – и я снова еле сдерживаюсь, чтобы не начать кричать во всё горло.

— Терпи! Ты выжить хочешь или как? — как-то совсем утомлённо кидает мне Каэль.

Ему тоже тяжело. Он тоже устал и измождён. Однако он хотя бы не испытывает той дикой боли, что чувствую я сейчас.

От злости на него и вообще всей этой страшной ситуации, в голове начинают появляться яркие образы, как можно и ему сделать больно. Не сильно. Так, только чтобы понял, каково мне сейчас.

Ловлю себя на том, что всерьёз начинаю раздумывать, как бы выхватить у него из рук этот глупый, бесполезный кинжал и всадить ему в бедро.

Что это? Я ведь совсем не такой. Мне не свойственно желать страданий другим людям. Я просто устал. Очень-очень сильно устал. Мне бы просто хоть немного отдохнуть, и тогда все эти жуткие идеи наконец покинут мою голову.

— Да отстань ты уже от бедного мальчика. Не видишь, он измучался, и ему нужен отдых, — воркует хищница.

Не думаю, что она может прочесть мои мысли. Просто на моём лице и так всё видно, и она прекрасно понимает, что ещё немного – и я сорвусь. Вот только на кого? На неё или же на Каэля. Сам не знаю.

Подходит чуть ближе и жалостливо смотрит в мои глаза. Будто бы мать, которая хочет пожалеть своего бедного сына, упавшего и разбившего коленку во время игры с друзьями.

«Да, да, сука! Видел я уже, чего стоит твоя жалость», — проносится где-то в голове, и я против воли кидаю взгляд на безжизненное тело Норина.

— И так бедненький вынужден сидеть в этой ужасной клетке, в этих отвратительных кандалах, — участливо качает головой, показывая, как сильно ей жаль меня сейчас. — Даже облокотиться нормально не может, — вздыхает, осматривая меня со всех сторон.

И вдруг в её глазах мелькает осознание. Она подходит чуть ближе, рассматривая пол под нами, а я с ужасом понимаю, о чём она сейчас думает. Пол деревянный. Стоит на деревянной телеге. Что ей мешает пролезть снизу и выломать доски? Почему об этом никто не подумал раньше – не понятно, но теперь шанса на спасение нет.

— Каэль… — хриплю так, словно только что выпил кипятка и обжёг всё горло.

Не свожу глаз с ламии, чья хищная улыбка медленно расползается по лицу. Где-то глубоко внутри глупо надеюсь, что пока не разорву зрительный контакт, она не начнёт действовать.

О да. Мы точно сходимся с ней в мыслях. Она лишь ждёт, пока и до этого идиота наконец-то дойдёт, в какой мы с ним беспросветной жопе.

— Отстань! Я почти его открыл, — его уже трясёт от злости, но он упорно продолжает делать вид, что ещё чуть-чуть, и у него точно всё получится.

— Каэль… У нас проблемы, — произношу дрожащим голосом.

— Ещё какие, — мурлычет тварь, ведя когтем по клетке. От этого раздаётся мерзкий, пронзительный звук, который, кажется, проникает прямо в кости, заполняя пещеру зловещим эхом.

Теперь и наёмник чувствует, что что-то изменилось. Он поднимает взгляд, что сначала падает на моё бледное, потерянное лицо, а затем неспешно перемещается на ламию.

Та же чуть ли не сияет от счастья, весело покачиваясь, будто танцуя от предвкушения.

— Пол… — хриплю, едва выдавливая из себя слова. Его взгляд, всё ещё непонимающий, медленно опускается вниз.

Пауза.

И вот оно – изменение. Лицо начинает приобретать первые проблески осознания… и страха.

Хищница захлёбывается диким, истерическим хохотом, наслаждаясь видом перекошенного от ужаса лица наёмника. Её смех, громкий и пронзительный, разрывает тишину пещеры, отзываясь эхом в её холодных стенах и превращая происходящее в настоящий кошмар.

С громким шуршанием ламия падает на пол и скользит под низ клетки, как огромная гадюка, забирающаяся в нору своего несчастного завтрака.

На мгновение все звуки исчезают. Тишина тяжелеет, сжимая воздух вокруг, словно невидимые стены. Слышу лишь громкое, сбивчивое дыхание Каэля, который напряжённо вслушивается в это гнетущее затишье, не сулящее нам ничего хорошего. А ещё – своё сердце. Оно колотится, как дикая птица, что пытается вырваться из грудной клетки и упорхнуть куда-то, где сейчас более безопасно.

Но затем внезапно раздаётся глухой удар где-то под нами.

Ещё один.

И ещё.

Под повозкой что-то движется, заставляя деревянные доски трещать, как будто они готовы разломиться в любую секунду. Телега содрогается, скрипит, раскачивается и ходит ходуном, вот-вот грозя потерять устойчивость и перевернуться прям вместе с нами.

— Готовься, — шипит наёмник, резко вскакивая на ноги и вытаскивая из ножен меч. Бросает в мою сторону короткий взгляд и, нахмурившись, протягивает мне кинжал, которым до этого всё это время безуспешно пытался вскрыть замок. — Держи. И не урони.

Лезвие блестит в слабом свете, отражая его напряжённый взгляд, а холодный металл обжигает пальцы. Сжимаю оружие обеими руками, хотя даже не знаю, как с ним обращаться. Каэль понимает это, вот только выбора у него нет. Как, впрочем, и у меня.

Удары становятся всё сильнее. Когти чудовища с глухим скрежетом разрывают дерево. Кажется, она вот-вот окажется внутри.

Откуда-то из глубины всплывает её обещание: «Я сделаю это медленно. Разорву вас. Даже не надейтесь на быструю смерть, как те везунчики, что пришли с вами».

Наёмник принимает боевую стойку. Его взгляд острый, дыхание тяжёлое… Каждая мышца натянута, как струна. Выглядит, как загнанный зверь, но готовый к последнему прыжку.

Ждёт.

— Надо выбираться! — пробую перекричать громкий стук, раздающийся от ударов монстра. Пытаюсь устоять на ногах и не прислониться к прутьям, но чем сильнее раскачивается повозка, тем тяжелее это сделать.

— Сам знаю! — цедит сквозь зубы и уже тянется, отпереть дверь, но именно в этот момент измученная древесина под нами не выдерживает и с громким треском разламывается. Сквозь щель в полу появляется огромная когтистая рука, покрытая чешуёй. Она тянется в пустоту, шарит вслепую, пытаясь схватить кого-то из нас.

Моё сердце колотится, кажется, ещё сильнее. С тревогой смотрю на наёмника, умоляя взглядом что-то предпринять. Он открывает клетку, уже готовый выскочить наружу, но что-то резко дёргает меня назад. Чешуйчатая рука мёртвой хваткой вцепилась в полы моей одежды.

Вскрикиваю, дёргаясь изо всех сил, но меня держат слишком сильно. Рука тянет вниз, и меня охватывает паника. Видимо, так я и умру.

— Каэль! — кричу, вцепившись в него, как в единственное, что ещё держит меня здесь.

Его лицо искажается напряжением. На мгновение наши взгляды встречаются. Он взвешивает. Оценивает. Бросить? Сбежать, пока меня будут жрать?

Если он оставит меня, то я погибну. Понимаю это чётко. Это, и то, что ему нет смысла держаться за мою жизнь. Кто я ему, чтобы рисковать собой? Просто обуза, ничего больше.

Однако наёмник резко хватает моё запястье и тянет на себя.

— Замри! — приказывает и со всей дури одним движением рубит по руке ламии. С глухим звуком её кисть отлетает в сторону. Дикий вопль боли раздаётся по пещере, и монстр в ярости опрокидывает телегу вместе с клеткой.

Мы переворачиваемся. Падаю, инстинктивно разжимая кинжал, и хватаюсь за прутья, пытаясь удержаться. Металл обжигает мои ладони, разъедая кожу, но я цепляюсь, не отпуская.

Обезумевшая от боли ламия громко шипит, раздирая доски и вырывая их одну за другой в бешеном стремлении пробраться внутрь. Глаза горят ненавистью, и каждый её удар становится всё яростнее. Хватает меня за сапог и тянет с силой, вытаскивая из клетки и волоча по грубому каменистому полу. Боль пронзает всё тело, но я цепляюсь за металл, отчаянно пытаясь сопротивляться. Ухватиться. Бороться за свою жизнь.

С криком бью каблуком ботинка по её обезумевшей морде. Бью снова и снова.

Теперь от её былой красоты не остаётся ничего. Огромная хищная пасть распахивается на пол-лица в попытке цапнуть меня за ногу. Жёлтые змеиные глаза наливаются кровью, и кожа приобретает зловещий землисто-серый оттенок.

Когтистые руки с силой сжимают мою лодыжку, чуть не ломая кость. Ору от боли, почти теряя контроль, но продолжаю бороться.

В этот момент Каэль набрасывается на неё сзади и лезвие с глухим хрустом входит в спину. Ламия выгибается дугой, издавая пронзительный визг. Хватка на моей ноге наконец ослабевает, но хищница тут же разворачивается, взмахивая когтями.

Резкий удар разрывает воздух и рассекает грудь наёмника, оставляя глубокую кровавую рану. Настолько мощный, что металлический наплечник срывается, отлетая куда-то в сторону, а кираса из плотной кожи разрезается когтями так легко, словно это тонкая ткань.

Из стиснутых зубов вырывается стон боли.

Но наемник не сдаётся. Сжав рукоять меча, снова бросается на неё. Однако длинный хвост чудовища взмывает в воздух, с силой швыряя его в сторону, и он ударяется о стену, тяжело оседая на землю.

Хищница вытягивается во весь рост, и её тело змеёй поднимается на кольцах хвоста. Теперь намного выше, чем была в своей человеческой форме. Её силуэт грозно возвышается над нами, изгибаясь, готовясь к следующей атаке. Жёлтые глаза горят кровожадной яростью, и я понимаю: следующего удара Каэль не переживёт.

Лежит на спине, тяжело дыша, отчаянно шаря рукой по земле в поисках меча. Чудовище нависает над ним, готовое нанести смертельный удар.

Не успеваю ни обдумать свой план, ни найти оружие. Тело действует само. Срываюсь с места и бросаюсь в сторону ламии, пока она стоит ко мне спиной. Действую почти инстинктивно, больше чувствуя, чем понимая действительно, что делаю. Рывок – и я уже повисаю на ней. Закидываю руки ей за голову, с силой вжимая серебряные наручи в её глаза.

Чудовище взрывается оглушающим визгом. От пронзительного звука мне кажется, будто барабанные перепонки сейчас лопнут. Пытается вырваться из моего захвата, извиваясь и изворачиваясь. Меня мотает из стороны в сторону, как тряпичную куклу, но вместо того, чтобы отпустить, я вжимаю металл сильнее в её голову. Кожу ламии словно пожирает пламя: она шкворчит и пузырится, как мясо на раскалённой сковородке, по рукам стекает что-то мокрое и вязкое, а отвратительный запах жжёной плоти наполняет пещеру.

Внезапно она с размаху врезается спиной в стену, стараясь сбить меня. Удар выходит чудовищным. Рёбра сдавливаются, слышу громкий хруст. Боль пронзает тело так, что меня чуть не вырывает из её захвата. Не выдерживаю, руки ослабевают, и тварь с силой сбрасывает меня на землю.

Однако этого хватает. Каэль, которому я выиграл несколько секунд, уже успел поднять массивный двуручный меч, оставленный одним из сектантов. Бросается вперёд, одним точным, прицельным ударом снося ей голову. Она с глухим чваком отлетает в сторону, отскакивая от стены, словно брошенный мяч. Катится по полу, оставляя за собой густой кровавый след. Замершая пасть по-прежнему растянута в хищном оскале, а пустые глаза, полные ненависти, устремлены туда, где лежат тела её же жертв.

Первое мгновение даже не верится, что всё закончилось. Кажется, что что-то обязательно должно произойти. Может, ламия вдруг отрастит новую голову и набросится снова, или, учуяв смерть своей сестры, другие чудовища придут, отомстить за её гибель.

Вот только, к счастью, ламии не живут стаями и новых частей тела не отращивают.

Особенно голов.

Раздаётся победный смех. Громкий, хриплый, полный облегчения. Я бы тоже сейчас рассмеялся, вот только боюсь, меня тогда точно вырвет от боли.

— Чёрт! Малой, а ты оказался не таким слабаком, как я думал, — сипит Каэль, тяжело переводя дыхание. С облегчением отшвыривает тяжёлый меч на землю и опирается ладонями на колени, пытаясь устоять на ногах.

— Да ты тоже ничего, — хриплю, прижимая руки к ноющим рёбрам.

Боль невыносимая, но мысль о том, что моё тело скоро само начнёт исцеляться, немного успокаивает. Неплохой бонус ко всем моим божественным силам – знать, что как бы плохо ни было сейчас, через несколько часов, максимум сутки, от ран не останется и следа.

Вот только Каэль подобной регенерацией не обладает, а выглядит он паршиво. Куча ссадин и синяков изрядно портят его красивое лицо. Даже те, кто утверждает, что шрамы только красят мужчину, вряд ли поспорят с тем, что огромный, налитый кровью синяк на пол-лица, из-за которого правый глаз полностью заплыл, не добавляет ему привлекательности.

Однако главная проблема не в утерянной красоте наёмника. Настоящая беда – это его грудь и правое плечо, по которым когти ламии прошлись особенно глубоко. Крови вытекло столько, что я удивляюсь, как он всё ещё держится на ногах.

И, словно услышав мои мысли, он покачивается, пытаясь выпрямиться. Делает пару неуверенных шагов, стараясь сохранить равновесие. Ноги подгибаются, и он с глухим стуком падает на пол, теряя сознание.

Хотел бы я сказать, что тут же подорвался, подхватил его и не дал удариться головой о жёсткий камень… Но на самом деле я так измучен, что проходит почти целая минута. Целая минута, в течение которой я просто глупо пялюсь на его бессознательное тело. Под ним медленно расплывается кровавая лужа, и только тогда до меня доходит: я должен что-то сделать.

Со стоном поднимаюсь, шатаясь, и мысленно прикидываю, как бы самому не рухнуть рядом с ним.

«Ничего, надо немного потерпеть, Элиан. Скоро всё пройдёт».

Первым делом тянусь к его шее, чтобы проверить пульс, а затем прислушиваюсь к дыханию. Не хочу его смерти, но прекрасно понимаю: если биения сейчас не будет, я не смогу ничем ему помочь, даже приложив к этому все свои силы. Тем более в кандалах, которые полностью блокируют магию.

К счастью, чувствую пульсацию под своими пальцами. Слабую, едва ощутимую, но хотя бы такую.

Однако прерывистое, частое дыхание заставляет меня вновь занервничать. Осматриваю его и замечаю: на посиневших губах появилась кровавая плёнка, а из раны слышен слабый, свистящий звук. Воздух выходит из груди.

Стараясь не терять времени, обыскиваю его подсумок, висящий на бедре. Именно из него Каэль тогда доставал бинты, когда перевязывал мне раны и я надеюсь, что там будет хоть что-то полезное.

Бинго!

Внутри нахожу свёрнутую чистую ткань и пару пузырьков. Лаконичная надпись на бумаге, приклеенной сверху, даёт понять, что зелье ускоряет заживление небольших ранений. Жаль, что нет чего-то посущественней, но и это лучше, чем ничего.

Очень надеюсь, что оно хоть немного ему поможет. Хотя бы пока я не придумаю, что делать дальше.

Стаскиваю с него кирасу и льняную рубашку, уже пропитанную кровью. Быстро смачиваю ткань зельем и с силой прижимаю к ране, стараясь остановить кровотечение. Каэль вздрагивает, его тело напрягается, и из груди вырывается глухой, болезненный стон.

— Ну же, потерпи, пожалуйста. Скоро станет легче, — шепчу успокаивающе. Только непонятно, кого я успокаиваю – его или себя? Он без сознания, однако, может, слышит. А я… я просто не знаю, что ещё сказать.

Теперь остаётся только надеяться, что я всё сделал правильно, и это пусть и немного, но поможет ему продержаться, пока я буду думать, как спасти его.

Раны глубокие, а зелье пригодно лишь для того, чтобы останавливать самые небольшие повреждения и то не сразу. Вещи посущественнее стоят дорого, и их может позволить себе не каждый. Да и понятно, что Каэль не готовился к подобному. Он ведь подписался на всё это спонтанно и изначально действительно думал, что его задание – просто сопровождать храмового служку. А зачем для чего-то такого простого делать запасы мощных зелий?

В голову приходит идея: «Нужно обыскать сумки остальных. Вдруг там найдётся что-то полезное».

В монастыре за подобное меня бы заставили перечитывать мантры очищения духа и совести в течение трёх дней. Вот только теперь храм разрушен, а сектантам вещи уже не пригодятся. А если я смогу найти что-то, что сможет помочь…

Несмотря на всё, что было между нами, и на то, что он мне врал на протяжении всего нашего знакомства, всё равно не хочу, чтобы он умер.

Меня до сих пор трясёт от осознания, что Норин мёртв. Это ужасно, и, хоть я вроде бы смирился, внутри всё равно щемит. А вот мысль о том, что и Каэль меня может покинуть… Оставить одного здесь, в мрачном лесу. В пещере среди кучи трупов. Да просто стать ещё одним в списке, кого я знал и кто погиб. Невыносимо. При одной только мысли об этом всё внутри сжимается. У меня никого больше не осталось. Если умрёт ещё и он… не знаю, что тогда будет. Один я точно не справлюсь.

Подхожу к костру, который, на удивление, всё ещё горит. Вокруг валяются разбросанные трупы мужчин. Некоторые лежат на земле с разорванными горлами, у других же нет нижней челюсти. Многие скручены в неестественных позах, так что сразу понятно – они не могли принять их сами. Большая часть тел цельные, но у некоторых оторваны конечности.

В угол, где лежит успевшее немного отползти тело Норина, стараюсь и вовсе не смотреть. Одна мысль о том, что он там, причиняет мне страшную боль.

Аккуратно переступаю через тела, пробираясь к разбросанным сумкам.

Я уже видел мёртвых. Когда разрушили мой монастырь, останки лежали повсюду, вот только тогда я был в шоке. Большая их часть оказалась погребена под обломками зданий. Кое-где торчали руки, ноги или тела целиком, но я старался не смотреть на припорошённые пылью и грязью окровавленные трупы.

Сейчас всё иначе. Перепрыгивая через разбросанные конечности, я вынужден всматриваться, куда ставлю ногу, дабы случайно не наступить на чей-то труп.

Сердце громко стучит в груди, а по коже бежит ледяной мороз. Даже зная о том, что они были плохими людьми, не могу оставаться равнодушным к этой бойне. Картина вокруг слишком ужасна, чтобы её просто игнорировать.

Добравшись до места, куда были скинуты все вещи, начинаю рыться в сумках, отчаянно надеясь найти что-то полезное.

В первую очередь ищу зелья, но даже простенький талисман укрепления тела и духа был бы сейчас кстати. Всё, что хоть отдалённо связано с исцелением, могло бы помочь.

В арсенале сектантов находится множество амулетов против магии, несколько зелий для подавления воли, мешочек с сонным порошком и даже один свиток бычьей силы. Однако с целебными вещами у них совсем туго.

Вспоминаю, как однажды на нас напали волки. Тогда нескольким мужчинам понадобилась магическая помощь, чтобы залечить раны. Вполне вероятно, и до встречи со мной им приходилось применять лечебную магию. Так что ничего удивительного, что из целебных средств нашлось лишь одно зелье малой регенерации, несколько свитков притупления боли и пять флаконов слабого антидота. От укуса того же парийского паука они бы точно не спасли.

Приходится выкручиваться с тем, что есть.

Нахожу отрубленную голову хищницы и аккуратно нацеживаю немного её яда в пустой флакончик. Хорошо, что бедняга, несколько дней мучившийся от несварения и неспособности переварить лесную дичь, не выбросил его. Затем добавляю в него несколько капель антидота, для подавления яда, оставляя только ферменты, которые помогают ламиям сохранять добычу свежей. В завершение подсыпаю щепотку сонного порошка – перетёртые листья кармуна в его составе должны вступить в реакцию с консервирующими компонентами, делая их менее агрессивными к живому организму.

Полученную смесь осторожно смешиваю с уже имеющимся зельем регенерации, надеясь, что это сделает его чуть сильнее.

— Ну что ж… Либо это тебя исцелит, либо убьёт. Надеюсь, всё же на первое, — глубоко вдыхаю, задерживая дыхание, и вливаю полученное зелье в приоткрытый рот наёмника.

Поначалу ничего не происходит. С одной стороны, это хорошо – он остаётся жив. Вот только я всё же рассчитывал хоть на какое-то улучшение.