1. Когда рушится мир (1/2)

Первое, что я вижу, открывая глаза, – небо. Голубое, ясное, с лениво плывущими пушистыми облаками. Тёплые лучики солнца слепят глаза, а мягкий ветерок еле ощутимо касается лба и щёк.

Первое, что я чувствую, – запах гари, пыли и крови. Настолько резкий и тяжёлый, что кажется, ещё один вдох и сознание вновь померкнет.

Первое, что я слышу, – голос. Глухой, еле различимый, сперва далёкий. Он медленно прорывается сквозь туман моего сознания, становясь ближе, громче, отчётливее. Чьи-то руки грубо похлопывают по щекам. Кто-то настойчиво зовёт меня. Именно этот голос вытягивает меня обратно в реальность.

— Эй, парень! Парень! Ты меня слышишь? Очнись!

Голова гудит, мысли расплываются, словно кто-то разлил их по каменному полу. Грудь давит, горло дерёт, а во рту будто пепел. Чертовски хочется пить. Пытаюсь ответить, но из меня вырывается лишь хриплый стон.

— Живой. Это хорошо. Чудо, что ты вообще смог выжить, — фраза звучит спокойно, даже отстранённо, словно разговаривают не со мной, а сами с собой.

Пытаюсь заговорить, но вместо слов с моих губ срывается что-то невнятное:

— Во… ды…

К моему рту подносят горловину бурдюка. Холодная жидкость обжигает пересохшее горло, однако я всё равно делаю пару глотков, чувствуя, как лёгкая прохлада разливается внутри.

— Что… случилось? — голос слабый и хриплый, настолько, что я и сам не могу разобрать.

Проходит пара долгих минут, прежде чем мне наконец-то отвечают.

— Честно? Сам не знаю, — говорят тихо и даже как будто бы слегка растерянно. — Когда прибыл сюда, то сначала решил, что мне указали неверный путь, и вместо храма я забрел на какие‐то развалины. Только увидев первые тела в монашеских одеждах, понял, что всё же пришёл правильно.

Не сразу понимаю, о чём мне говорят, но когда всё-таки доходит, то вздрагиваю.

Первые тела? Тела? Чьи тела?

— Кто‐то пострадал? — спрашиваю, надеясь, что просто что‐то не так понял. Может, это он как-то неправильно выразился, или же я ещё не совсем оправился.

Вместо ответа – тишина. Холодная и липкая. Оседающая тяжестью где-то в моей груди. Почему он молчит? Неужели хочет сказать, что среди моих братьев по монастырю и правда есть те, кто…

Нет, нет, это точно ошибка. Уверен, что как только моя голова перестанет так сильно кружиться и я смогу подняться, то сразу увижу, что всё в порядке. То, что говорит этот человек, – полнейший бред.

— Я тут всё исходил и пока что кроме тебя никого из живых не нашёл.

Подрываюсь с земли от этих слов, чувствуя тупую боль, разносящуюся по всему организму. Но мне сейчас всё равно. Плевать на неё, когда я вижу то, что вижу.

Вокруг меня лишь руины. Когда-то величественные стены храма теперь лежат в беспорядочных кучах камней и обломков. Обугленные балки торчат, словно сломанные кости, ещё дымящиеся в некоторых местах. Неровные куски барельефов валяются в грязи, покрытые золой и кровью. Земля вокруг сухая, потрескавшаяся, но испещрённая буро-красными пятнами, от которых пахнет железом.

Останки лежат повсюду. Лица скрыты слоем пепла, но их искажённые черты всё ещё видны. На них ужас. Боль. Паника. Некоторых наполовину завалило камнями, другие просто разбросаны по земле, будто их отбросило взрывной волной. Не у всех из них все конечности на месте, однако есть и те, кому повезло. Если, конечно, подобное можно назвать везеньем.

Где-то неподалёку вижу из-под обломка торчащую почерневшую от огня руку. Чуть дальше тело ребёнка – мальчишки послушника, чьё крошечное лицо скрыто грязной тканью.

Ветер приносит с собой жуткое ощущение. Пробирается сквозь эти руины, шевеля обрывки материи, нарушая тишину. Только далёкое карканье вороны напоминает, что жизнь всё ещё продолжается. Вот только уже не здесь.

Всё кажется каким-то нереалистичным. Кошмарным сном, от которого я вот‐вот должен очнуться.

— Пацан, ты бы так резко не дёргался. Кто знает, какие у тебя травмы, — чувствую давящую ладонь, что пытается уложить меня обратно на землю. Вот только теперь мне не до собственных увечий, не до его уговоров и вообще не до него. Мой мир разрушен. В этом храме была вся моя жизнь, все, кого я знал почти с самого детства, а мне сейчас говорят о каких‐то глупых травмах.

Да к чёрту их!

К чёрту всё!

— Я в порядке! — рычу, отпихивая от себя руку. Вернее, пытаюсь, но пальцы, что лежат на моем плече, лишь сжимаются сильнее.

— Не дерзи, — произносят холодно и совсем не так вежливо, как до этого. — Ты в шоке, поэтому я прощаю, но всё же не разговаривай со мной больше в таком тоне.

Оборачиваюсь назад, чтобы наконец-то увидеть того, с кем я разговариваю.

Мрачные, как два угля, почти чёрные глаза смотрят на меня пристально и не моргая. В них нет ни капли тепла – только усталость, смешанная с едва сдерживаемым раздражением. Взгляд прожигает, словно он пытается оценить, есть ли смысл тратить на меня время. Лицо кажется вырезанным из камня: широкая челюсть, покрытая лёгкой щетиной, и тёмные круги под глазами придают усталый, напряжённый вид. Тонкие губы сведены вместе в недовольной гримасе, а суровый облик портят лишь непослушные взъерошенные волосы. Густые тёмно-каштановые пряди с завивающимися кончиками небрежно падают на лоб, почти закрывая тяжёлый взгляд и выбиваясь из брутального образа.

— Простите, — тут же сдуваюсь под давлением его мозолистой, тяжёлой ладони.

Не понимаю, кто этот человек и что он здесь забыл, но его внешний вид явно говорит о том, насколько он опасен.

Перевожу глаза на его одежду: кираса из тёмной кожи облегает фигуру, на плечах блестят металлические наплечники. Крест-накрест через грудь проходят ремни, удерживающие оружие и снаряжение. Руки защищены кожаными наручами с металлическими вставками, а кисти скрыты чёрными перчатками без пальцев. Но меня пугает даже не то, что в подобной защите обычные люди не ходят, а то, что замечаю у него на поясе: слева – длинный меч, а справа – кинжал.

У меня только одна догадка, кем он может быть и почему оказался здесь именно сейчас… В момент разрушения моего храма.

— Вы… — не знаю даже, как спросить. Что говорить, дабы его не разозлить? «Вы один из тех, кто напал на наш монастырь?» Или же лучше сразу начать спрашивать, зачем они это сделали?

Ну правда, зачем!? Кому мы мешали?

— Даже не думай, парень. Я тут точно ни при чём, — оправдывается как-то поспешно и устало. Неужели на моём лице так очевидно можно прочесть все мысли?

— А кто? — снова гляжу на то, что осталось от моего дома.

Какое-то странное чувство. Я ведь должен плакать и биться в истерике, но внутри – лишь огромная чёрная пустота. Смотрю на окружающие меня тела, и кажется, что на самом деле всего этого нет. Просто не верится, что вся моя привычная жизнь вот так, в один момент, разрушилась. Обвожу взглядом всё, выискивая знакомые лица, но почему-то они все теперь кажутся мне чужими. Подменёнными куклами, что разбросали здесь вместо настоящих людей.

— Ты меня, что ли, спрашиваешь? Ты же тут был, когда всё произошло. Может, лучше ты мне расскажешь, что здесь случилось? — снова вырывают меня из этого странного состояния, словно специально не дают зацепиться за то, что я пытаюсь найти где-то в глубине своей души.

— Не знаю, — подтягиваю к груди ноги, пряча лицо в коленях. Мне слишком тяжело сейчас думать. Не хочу вылезать из своего кокона вялой апатии и начинать вспоминать, что случилось и можно ли было хоть что-то сделать, дабы этого избежать. — Я ничего не знаю. Всё было чересчур резко. Всё было нормально, а потом… Не знаю… Не понимаю…

Хочу обхватить себя руками, и окончательно спрятаться, но только пытаюсь это сделать, как чувствую в руке резкую боль.

— Дай гляну, — говорит этот странный человек возле меня, как только слышит моё болезненное шипение.

Не вызывает у меня никакого доверия, однако сопротивляться у меня сейчас нет ни сил, ни желания. Смиренно позволяю дотронуться до моей руки и апатично смотрю, как он её прощупывает, причиняя мне этим очень сильный дискомфорт. Кусаю себя за губу, стараясь не вскрикнуть, когда он поворачивает локоть, и боль резкой молнией пронизывает всю руку, но даже так издаю из себя что-то мычащее, что явно должно дать понять этому подозрительному незнакомцу: он мне сделал больно. Вот только он лишь равнодушно хмыкает, наконец отпуская мою конечность.

— Сломана, — подводит итог, начиная копаться в небольшом кожаном подсумке у себя на поясе. — Считай, тебе повезло. Отделался малой кровью.

Его слова обжигают сильнее огня. Повезло? Он что, серьёзно? Да я в этом храме жил с шести лет! У меня, кроме этих людей, что сейчас здесь валяются мёртвые, никого нет! Нет ни моих братьев по монастырю, ни наставников! Никого...

Ужас! Я же теперь остался совсем один! Как мне жить? Что мне делать?

Начинает трясти от истерики. Кажется, что земля под ногами проваливается, и меня затягивает куда-то в пучину отчаяния. Тяжело дышать. Теперь и этого пыльного, спёртого воздуха мне недостаточно.

— Не дёргайся, — меня слегка тянут за больную руку, и только тогда осознаю, что её уже почти перебинтовали, привязав к какой-то небольшой дощечке.

Смотрю на неё непонимающе, а потом перевожу свой взгляд на этого мужчину. Даже не представляю, что должен к нему испытывать. Благодарность? Или же всё же страх?

— Кто вы? — наверное, надо было спросить об этом раньше, вот только в подобной ситуации мне совсем не до новых знакомств.

— Просто идиот, который попёрся чёрт-те куда, а в итоге только зря потратил своё время, — раздражённо произносит, складывая обратно всё то, что до этого доставал. — Нам с тобой необязательно знакомиться. Я тебя перевязал, на этом моя помощь окончена.

Поднимается с места, уже собираясь уйти, но не успевает сделать и шагу, когда я хватаю его за кисть.

— Подождите! Вы не можете меня тут одного оставить! — вцепляюсь в него так сильно, словно от этого зависит моя жизнь.

В некотором смысле и правда зависит. Я не знаю, что дальше делать. Не знаю, как жить. Я не могу сам о себе позаботиться. Даже в храме я был белой вороной, а как общаться с людьми извне – вообще не имею ни малейшего понятия. А ещё ведь есть деньги… Я их в жизни никогда не держал в руках. Что мне делать, если он меня покинет?

— Могу. И собираюсь сейчас это сделать, — отдирает от себя руку, делая шаг в сторону.

Холод пробирает до костей. Он собирается уйти и оставить меня здесь, одного, среди развалин.

Нет–нет–нет, я должен что‐то придумать. Что угодно.

— Но… но… — в голове вертятся различные мысли, ища вариант, как не дать этому человеку меня покинуть. — Вы ведь не просто так сюда приходили. Скажите, чего вы хотели, и я постараюсь вам помочь.

Какой смех. Помочь ему? Да я себе помочь не в состоянии. Вот только что мне ещё остаётся делать?

— А толку-то мне от шестнадцатилетнего пацана? — скрещивает руки на груди, но хотя бы не уходит. Уже хорошо.

— Мне девятнадцать, и я служил в этом храме всю свою жизнь. Расскажите, зачем вы к нам пришли и я точно что-то придумаю.

— О-о-о, ну давай, — пренебрежительно закатывает глаза. — Мне нужен один из ваших старейшин. Организуешь мне его? — смотрит вопросительно, будто рассчитывает, что я и правда сейчас подскочу и воскрешу умершего человека.

— Нет, — опускаю глаза вниз, признавая, что мне и правда дать ему взамен за своё спасение нечего. — Может, я смогу попробовать ответить на ваши вопросы вместо него?

Зачем ещё бы кто‐то хотел его встречи. К нам обычно приходили всякие знатные люди для философских разговоров и просвещения, да и то не сильно часто.

Мужчина садится на корточки, подпирая щеку кулаком. Смотрит на меня с интересом и только потом со смешком в голосе отвечает.

— У меня всего один вопрос: как мне получить деньги за заказ, если тот, за кем меня сюда прислали, мёртв?

Удивлённо смотрю на него, наконец-то понимая, почему он так странно одет и зачем носит с собой оружие. Кто бы мог подумать, что представитель профессии, о которой я слышал и читал только плохое, просто так решит помочь мне с перевязкой руки? Судя по тому, что об этих парнях обычно говорят, он не должен был и пальцем пошевелить без личной для себя выгоды.

— Так вы наёмник, — выдыхаю тихо и только потом понимаю, что произнёс это вслух. Плохо. Вряд ли ему понравится подобная реакция на своё ремесло, а злить его сейчас мне никак нельзя.

— А у тебя с этим проблемы? — спрашивает чуть глуше и уже без насмешки в голосе. Чувствую прекрасно, что ему не понравились мои слова.

Нет проблем, но…

Мне по-хорошему не следовало бы общаться с подобным человеком. В идеале я вообще должен избегать таких людей, а не искать у них спасения. Вот только это – в идеале, а не когда я сижу среди кучи тел мертвецов. В том идеальном мире, где я не разговариваю с такими опасными людьми, ничего подобного бы не случилось. Я, как обычно, сидел бы в нашей библиотеке за какой-нибудь интересной книгой или медитировал, пытаясь достичь нового уровня просветления. Да, я бы с удовольствием очутился в том идеальном мире, но вынужден быть в этом – холодном, жестоком, с запахом крови и пепла. Поэтому у меня просто нет других вариантов, кроме как придумать способ задержать рядом с собой того, с кем, по-хорошему, я должен был бы распрощаться, как только понял, кем он является.

— Нет конечно, просто… — думаю, что ему ответить, и не разрушить окончательно свой единственный шанс на спасение. — Я просто подумал, а что, если вы получите деньги за что‐то другое?

— Например? — моментально меняется в лице.

Сглатываю вязкую слюну, размышляя, стоит ли делать то, что задумал. Я бы в жизни не решился на подобную дерзость, однако у меня просто не осталось выхода.

— У нас хранилась одна очень ценная реликвия – свиток… — смотрю в одну точку на его груди. Боюсь, если сейчас подниму взгляд вверх, то просто не выдержу и упаду в обморок от нервов. — Его нужно доставить в другой храм… Вас за это вознаградят. Он ведь ценный, — сжимаю руки в кулаки, чтобы пальцы так сильно не дрожали и не выдавали моей нервозности.

— Думаешь, те, кто разрушили ваш монастырь, оставили хоть что‐то стоящее здесь? — его брови тянутся вверх удивлённо и с небольшой долей интереса.

Хороший вопрос. Я ведь до сих пор без понятия, за что именно на наш храм пала эта беда. Если только ради древних реликвий, то зачем нужно было разрушать всё до основания? Да и как бы они смогли пройти сквозь защитные барьеры в хранилище? В него точно не проникнуть никому постороннему, ведь туда могут попасть только старейшины и их доверенные лица. Знаю это прекрасно, потому что когда‐то, ради интереса, и сам пробовал туда пробраться. Не получилось.

Однако других вариантов, кроме самого очевидного, у меня просто нет. Хотя…

— Нет–нет, — произношу скороговоркой. — Я его вижу отсюда.

Ага, вижу. Обычную деревянную шкатулку, в которой старейшины хранили важные письма. Очень глупый план, но на другой меня теперь просто не хватит, а это само как‐то пришло в голову, как только я её вдали заметил. Хоть какой-то плюс от моего хорошего зрения. Вот только минус – отчётливо вижу все тела, что сейчас валяются здесь среди груды обломков.

Быстро ковыляю к той самой шкатулке, хватаю её и показываю наёмнику. Главное – быть убедительным, дабы он и правда поверил, что может что-то с этого поиметь.

— Прям ценная реликвия? А выглядит как обычная деревянная хрень, — уголки его губ медленно ползут вверх, растягиваясь в издевательской улыбке.

— Конечно. А вы что, думаете, раз это что-то ценное, то оно обязательно должно храниться в золотом ларце? Мы ведь в храме, а не в замке. Тут почитают простоту и скромность.

Мужчина берёт слегка поцарапанную коробочку, припорошённую толстым слоем пыли, из моих рук, начиная разглядывать со всех сторон. Вертит и так, и этак, но не понимает, как её вскрыть. На то всё и рассчитано – что он не сможет справиться с механизмом и просто поверит мне на слово, что там древний свиток, а не обычные занудные бумажки.

— И как она открывается? — в итоге сдаётся и спрашивает.

— Магией, конечно. Это же реликвия, — пытаюсь сделать так, чтобы голос звучал уверенно, вот только сам слышу в нём тихую дрожь. Хочется верить, что он этого не заметит или сочтёт за признак шока, от которого я всё ещё не отошёл.

Вся надежда, что после этих слов он сам не захочет вскрывать эту шкатулку. Насколько я знаю, обычных людей пугает само это слово – «магия», а тех немногих, кто ей обладает, одновременно и почитают, и боятся.

Боятся… Вот только, видимо, не все.

Наёмник абсолютно без капли страха вынимает кинжал из-за пояса и совершенно по-варварски пытается поддеть крышку остриём.

Внутри всё холодеет. Если он её вскроет, то поймёт, что я ему лгу, и тогда… В лучшем случае меня тут бросят. В худшем…

Смотрю на поблескивающее тонкое лезвие, гадая, способен ли он навредить человеку, если тот его сильно разозлит. Судя по тому, что я слышал о людях его профессии, – да. Но, с другой стороны, он же мне помог.

— Я бы на вашем месте не делал бы этого. — Тянусь за шкатулкой, надеясь её отобрать, вот только, конечно же, мне не дают этого сделать.

— Почему? — приподнимает на меня глаза, всё ещё продолжая ковырять остриём.

— Говорю же, она под чарами. Вас ведь может и убить.

— Ничего, — хмыкает весело, даже на секунду не задумавшись остановиться. — Я люблю рисковать. А ты? — последнее с очевидной издёвкой. Последнее явно с каким-то подтекстом. Вот только каким?

Понял, что я вру, и теперь выжидает – сознаюсь ли сам или ему придётся ткнуть меня носом в ложь? Или речь вообще о чём-то другом? О чём-то, чего я пока не понимаю?

— Нет. Не люблю, — делаю шаг назад, который можно расценить по-разному. Может, я отхожу подальше, боясь, что шкатулка вот‐вот взорвётся. А может, готовлю себе путь к отступлению на тот момент, когда мне придётся от него убегать.

— О как. Жалко, — цокает расстроенно, словно рассчитывал от меня получить другой ответ.

Раздаётся хруст. Громкий – будто это не дерево сейчас треснуло, а что-то внутри моей головы. Наёмник с ехидной улыбкой смотрит на меня, будто говорит: «Ну что, сам признаешься или как?» Сердце выстукивает ритм уже настолько быстрый, что под него можно спокойно устраивать дикие пляски. Холодный пот стекает по лбу. Только силой воли сдерживаю себя, чтобы не стереть его рукавом.

Что мне делать? Начать извиняться за мою ложь? Или, может, лучше сразу попытаться убежать? Отличная мысль, конечно, но только куда и как?

Мужчина медленно достаёт свиток из деревянной шкатулки и начинает аккуратно, не торопясь, разворачивать. Быстро мажет глазами по написанным буквам, а потом поднимает взгляд на меня. Смотрит изучающе на моё лицо несколько долгих секунд, в течение которых я стараюсь лишний раз и не дышать.

Только намереваюсь открыть рот и попробовать объясниться. Поклясться, что я не хотел его обманывать – просто мне пришлось. Что я в жизни бы не осмелился врать, тем более такому сильному человеку, на полголовы выше меня. Хочу сказать, но меня перебивают.

— Ладно, допустим, — сворачивает его, аккуратно засовывая себе в один из висящих на поясе подсумков.

Ничего не понимаю. Что это всё значит? Почему он решил оставить этот бесполезный кусок бумаги?

— Куда его везти? — спрашивает, устало разминая плечи и шею.

И тут до меня наконец-то доходит: весь этот спектакль был лишь для того, чтобы посмотреть на мою реакцию, а потом по ней догадаться, вру я или нет. Ну, конечно же, как ему понять, являются ли мои слова правдой, если он не обучен грамоте. Поэтому он смотрел на моё лицо, а по листу бумаги лишь быстро пробежался глазами, делая вид, будто что‐то там читает.

Умно. Вот только, наверное, он всё же надеялся на мой побег и совсем не учёл, что я от страха могу застыть как вкопанный. Хоть бери и поливай меня теперь водой – вдруг быстрее прорасту.

— Думаю, будет лучше всего отправиться в тот храм, что в Норгаре, — всё еще чувствую легкую дрожь от волнения, однако кажется, что самое главное мне уже удалось сделать.

— Ты издеваешься?! — чуть ли не выкрикивает наёмник. — Как я должен, по-твоему, пересечь границу с воюющим с нами государством?

Застываю на месте от услышанного. Я-то рассчитывал, что наш с ним путь будет относительно быстрым – ведь до Норгара куда ближе, чем до второго варианта. Кто бы мог подумать, что мои планы разрушит война, да ещё и между двумя ранее союзными странами, которым, по сути, и делить-то было нечего.

Вот только я не знал. В нашем храме нет места политике, так как мы не принадлежим ни одному конкретному государству, а значит, мирские заботы нас не особо волнуют.

— Эм‐м‐м... Есть ещё второй храм… В Кайлоре, — произношу невнятно, чувствуя, что меня в итоге просто пошлют куда подальше.

Наёмник прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Вижу, что он сейчас еле сдерживается, чтобы не высказать всё об этой сомнительной авантюре.

— То есть, ты предлагаешь мне на выбор два варианта? Либо пробираться через границы двух воюющих государств, либо переться в порт, и там ещё потратить уйму времени на корабле? Хочешь сказать, этот свиток и правда стоит всех этих усилий?

— Конечно. Он ведь бесценен, — киваю так активно, что голова чуть ли не отлетает от шеи. — Вам за него заплатят столько, что вы спокойно сможете потом полгода не работать. — Замолкаю в ожидании реакции на мои слова, смотря на его задумавшееся лицо.

— А что мне мешает его продать кому‐то здесь? — лукаво улыбается, приводя ещё один вариант.

Как‐то я об этом не подумал. Мой гениальный план просто трещит по швам.