2 : начало большой дружбы (2/2)

— Мир — говно, искусство — мертво, родители — назойливы, — перечисляет Лесли с привычной драматичностью, но без огня. — Стандартный набор.

— А стилус? — вдруг уточняет Фели.

Лесли вздрагивает.

— Откуда ты знаешь?

— Видела, как ты выходила из мастерской. По лицу было видно. Твои глаза выдавали беспокойство, но не такое, будто тебе дедлайны жопу жмут, а такое, будто у тебя друг умер.

У художников так бывает с кистями.

Лесли чувствует, как в горле недожёванной костью встаёт ком. Она кивает, не в силах выдать ни слова. Фелисити понимающе прищуривается.

— У меня была такая же с одной парой туфель, — признаётся она, наблюдая, как тлеет кончик сигареты. — Глупо, да? Но они были реально идеальными. А потом каблук сломался в самый неподходящий момент... Я похоронила их в мусорке за общежитием. Плакала, как дура.

Лесли фыркает, и в этом звуке наконец-то пробивается первая тень смеха.

— Туфли, серьёзно?

— Ну, они же моя фишка... Артефакт, наравне с помадой, — пожимает плечами Фели. — Оружие и доспехи в одном флаконе. Ты теряешь стилус, я — туфли. Разница лишь в том, чем мы воюем, киса.

Лесли снова смеётся. Уже по-настоящему.

— Мы обе конченые.

— Безнадёжные, — поправляет Фелисити, и на её губах дрожит крошечная, неидеальная, такая же настоящая улыбка.

Она докуривает и аккуратно тушит бычок об осколок кирпича.

— Спасибо за компанию, — она поднимается, отряхивая несуществующую пыль с брюк. — И за сигарету.

— Эй, — окликивает её Лесли, прежде чем та уйдёт. — Если твой потайной дворик на крыше когда-нибудь наводнят… знаешь, тиктокерши с блёстками вместо мозгов или всякие тайные поклонники... У меня всегда есть запасной кирпич. И сигареты.

Фелисити оборачивается. В её глазах, обычно нечитаемых, вспыхивает что-то хрупкое и почти тёплое.

— Имею в виду то же самое. Приходи со своей соседкой как-нибудь. Пока-пока.

Она кивает и исчезает в проёме выхода так же бесшумно, как и появилась. Лесли остаётся сидеть одна, но тяжесть на плечах чуть смещается, иначе распределяется. Она смотрит на окурок, оставленный Фелисити, аккуратно притушенный рядом с её собственным. Встаёт с кирпича, натягивает платформы на мокрые носки и выходит из дворика. На душе всё ещё паршиво, но уже хотя бы не одиноко.

В следующий дерьмовый понедельник в каком-нибудь глухом дворике может оказаться не тупая пустота, а кто-то, кто понимает без лишних слов.