9 (2/2)

Ну и, конечно же, он встаёт на сторону Юнхо, кто бы мог подумать. Уёну хочется дать ему подзатыльник и напомнить, что вообще-то именно его ненаглядный кинул его, когда он нуждался в помощи и был в ничем не зацензуринной заднице. Неприлично о таком и думать!

Чонхо порой не хватает критического мышления, более широкого видения ситуации. Он склонен упереться, сконцентрироваться на одном человеке или цели, и ничего вокруг не замечать, ни угроз, ни альтернатив. И Уён вынужден смириться и с этим тоже.

— Хорошо, Чонхо-я, — Уён чувствует на себе потяжелевший взгляд Юнхо, почти свирепый, но вступать в немое противостояние не спешит. Слишком много ссор позади, которые ни к чему, кроме траты времени, не привели. Пора менять тактику, потому что уступать никто из них не собирается. Остаётся проявить гибкость. — Тогда ты возьмёшь на себя вину, если что-то пойдёт не так?

Чонхо кивает, что вызывает у Уёна хитрую усмешку. Какой же он всё же предсказуемый. Юнхо не лезет, не ликует и не злорадствует. У него ведь и правда нет никаких мотивов ни помогать ему, ни подставлять. Если решится пойти против него с Хонджуном, то сдохнет в самых страшных муках. И, Уён не сомневается, он это осознаёт.

Перешагнуть через себя оказывается неимоверно трудно. Внутри срабатывают блоки, многолетние защитные механизмы, непоколебимые установки и принципы. Ему страшно открываться, наводить на себя прицел, подвергать Хонджуна опасности. Но он больше не справляется один. Топчется на месте непозволительно долго, копит эти вонючие купюры, вертится, а цель ближе так и не становится. Нужно сделать шаг. Попытаться что-то поменять.

Он решается, не обращая внимание на то, с какой силой вцепляется ногтями в своё предплечье.

— Тогда начну с самого начала. По мне не скажешь, но я вообще-то из семьи врачей. С детства таскался по больницам, помогал отцу с пациентами, ездил с мамой в командировки. Учился в школе с уклоном, потом в медицинской школе.

Внезапно все проведённые мысленные интервью и подготовленный рассказ вылетают из головы. Ему сложно подобрать слова, будто кто-то запрещает ему говорить. И почему это так чертовски трудно? Он же был готов всего-то несколько секунд назад. Интуиция? Страх? Или просто нежелание впускать кого-то в настолько личное и болезненное?

— Насколько мне известно… — подключается Юнхо, чему Уён уже не противится. Так ему проще выстроить в голове цепочку событий, о которых он так ненавидит вспоминать. Есть небольшая фора, чтобы успеть вовремя взять себя в руки и не сорваться в очередной приступ. — Ты так и не закончил её. Но ты явно обучен оперировать.

— Вот видишь, детектив, можешь же, когда хочешь. Меткий, сука! — Уён хрипловато смеётся, пока Юнхо остаётся спокойным и сосредоточенным. Уже плевать, откуда он знает детали его биографии. — Да, ты прав. Мой отец разрешал мне оперировать без лицензии, незаконно, конечно же. Но это была его больница, он делал, что хотел, а я учился прямо на практике.

— И как же ты дошёл до того, что начал оперировать бандитов?

— Я встретил Хонджуна.

Юнхо больше не задаёт вопросов. По нему видно — он прекрасно понимает, что ступил на минное поле. Хоть одно неверное слово, и они все подорвутся. Уён уничтожит всё на своём пути, только бы защитить Хонджуна, никто и ничто не станет исключением. Он уже пожертвовал всем, бояться ему нечего.

— Это был солнечный февральский день. У меня были каникулы, которые я проводил в больнице, как и всегда. Отец давал мне какие-то поручения, и так совпало, что я пошёл в южное крыло. Там, в конце коридора, я увидел мужчину в строгом костюме. Он был похож на охранника. Я не сильно удивился, потому что у нас часто были вип-пациенты. Отец всегда занимался ими сам. Как потом выяснилось, он охранял палату Хонджуна.

— А ты… — Теперь, Юнхо подступается не так уверенно. Смешной. — Можешь поподробнее рассказать о Хонджуне?

Уён кожей чувствует осторожный взгляд Чонхо. Заставляет себя прислушаться к самому себе, к тому, готов ли он рассказать. Не приведёт ли это к чему-то необратимому. Несмотря на то, что он выпил успокоительные, его поведение может оказаться непредвиденным и для него тоже. Но за бешено бьющимся сердцем и размытым фокусом он всё-таки находит шаткую точку опоры.

— Хонджуна продали главарю одной из банд, когда он был совсем ребёнком. Он плохо помнит своих родителей и считает себя сиротой. Главарь держит цирк, который является лишь прикрытием одной из его точек. И, если Ли занимается наркоторговлей и периодически продаёт своих, чтобы позакрывать долги, главарь Хонджуна организует продажу людей на постоянной основе. Это его основная деятельность. Хонджун рос и выступал в цирке с тех самых пор, как его купили. И покидает его пределы крайне редко. Тогда был именно тот случай.

Уён как сейчас помнит, что проскользнул в палату, когда охранник отошёл, так как детское любопытство не давало ему покоя. Но вместо какого-нибудь старика или ухоженной женщины он увидел мальчика, на вид такого же возраста, как и он сам. На руке толстый слой гипса, на шее и щеках медицинские пластыри. Тогда ещё незнакомец оторвал взгляд от окна и удивлённо посмотрел на него. Уён спросил, что он тут делает, а Хонджун просто рассмеялся, тихо и заразительно.

— Хонджун якобы получил травму, упав с каната, но на самом деле его избил один из клиентов. Он не сразу рассказал мне о том, что происходит, и я понимаю, почему. Но он увидел во мне соучастника, возможно, потому что мы оба были детьми. Он боялся просить у взрослых помощи, и особенно избегал моего отца. Я не понимал, почему, ведь мой отец, пусть и строгий, но добрый человек. Так мне казалось всю ебучую жизнь.

Дальше воспоминания всегда путаются, комкаются, перебивают друг друга, создавая бессмысленный хоровод и калейдоскопные узоры. Уён однажды рассказал Чонхо, но так же неразборчиво и сбивчиво. Сейчас же события в голове складываются в ровный пазл, так естественно и правильно, словно он готовился к этому моменту с того самого злополучного ненавистного им дня.

Юнхо не перебивает, не торопит и не поддерживает. Он смотрит всё так же холодно, по-прежнему ограждённый от Уёна. И Уён этому рад. Если бы на него свалили упрёки или жалость, это привело бы к взрыву. Не нужны ему эти отвратительные эмоциональные огрызки. Он требует только одного — полного вовлечения и честности. Готовности действовать и рисковать. Не получится выйти чистеньким, Юнхо должен это понимать.

— Я часто ходил к Хонджуну, но осторожно, чтобы ни ему, ни мне не влетело. Я опасался, что, если меня поймают, запретят вообще заходить в южное крыло, а Хонджуна накажут. В тот день мой отец пришёл раньше, чем обычно. Я успел спрятаться в шкафу и наблюдал оттуда. До сих пор сложно поверить, что мужчина, воспитавший меня, может схватить ребёнка за шею, ударить головой о стену и вонзить ему шприц с транквилизатором.

Картина того, как Хонджун хрипит и умоляет Уёнова отца остановиться и не делать того, что он задумал, — единственное чёткое воспоминание, которое впечаталось в память так ярко, что Уён до сих пор может в мельчайших деталях рассказать и объяснить, как всё было. Он помнит запах хлорки, что было начало седьмого вечера, что Хонджун оставил на предплечье его отца ровно три ровных царапины.

Когда Хонджун обмяк, Уён почувствовал самый настоящий дичайший ужас. Из-за паники и оцепенения он перестал дышать. Всё, что он видел, это удаляющуюся фигуру отца, который даже не обернулся, чтобы посмотреть на своего пациента. Он явно делал это не в первый раз, поэтому Хонджун так сильно боялся его, но тогда Уён не думал об этом.

Из ступора его вывела боль от впившихся в ладони ногтей.

— Как потом оказалось, моему отцу заплатили, чтобы он присматривал за Хонджуном. Транквилизаторы были типичной обыденностью. Хонджун ненавидел их. И ненавидит до сих пор. — Уёну нужна буквально пара секунд, чтобы перевести дыхание и настроиться. Он знает, что никто не станет его подгонять, но это никак не помогает избавиться от ощущения ускользающего времени. — А потом Хонджун пропал. Он успел рассказать мне о банде, о том, как всё устроено, и я решил вытащить его. Я пообещал ему. Хонджун для меня всё. Всё…

— Так ты и познакомился с Ли, да? — Собранность Юнхо помогает Уёну продолжать контролировать себя. В ответ он только кивает, и этого оказывается достаточно.

Он обхватывает голову руками, борясь с желанием разбежаться и врезаться ей в стену со всей силы. Настолько он устал от самого себя, от преследующих его воспоминаний и постоянной боли. Он ненавидит и презирает свою беспомощность, слабохарактерность. Как можно было за столько лет не придумать способ вытащить Хонджуна? Как он может сидеть и спокойно жрать эту сраную кашу, когда он там, с людьми, которые пользуются им, которые издеваются над ним и медленно убивают? Какое право он имеет жить? Смеяться? Плакать? Тосковать?

Он заслуживает только смерти.

— Тогда нам не остаётся ничего, кроме как выкрасть его?

Уёна словно прошибает насквозь. Ему кажется, что если он сейчас опустит взгляд, то увидит зияющую дыру и свои вываливающиеся обгоревшие внутренности. Он не ожидал такого ответа, тем более от Юнхо, справедливого и правильного. Из-за шока он не может сформулировать мысли и что-то сказать. Он настраивался на оборону, на то, что ему снова придётся своими методами доказывать, что Хонджун не виноват. Что Хонджуна нельзя бросать, его нужно спасти. Но Юнхо с ним согласен. Второй человек после Чонхо, вставший на его сторону.

— Я не… Я не могу. Это слишком опасно для Хонджуна, понимаешь? — Уён больше не старается прикрываться шутками и сарказмом. Сейчас он полностью обезоружен, оголён до самых нервов и кровеносных сосудов. Нет больше смысла притворяться. — Он в распоряжении влиятельного главаря. Если и украдём, то последствия могут быть непоправимыми.

Юнхо понимающе кивает и прикусывает ноготь на большом пальце, полностью уходя в раздумья. Уёну тоже нечего добавить.

— У нас есть один вариант, — негромко, но вполне уверенно говорит Чонхо. Уён и Юнхо одновременно поднимают головы, готовые его выслушать. — Игорный дом.

Уён бы точно свалился со стула на пол в диком приливе смеха, если бы не осознавал, что вообще несёт этот бывший барыга. Шок нагоняет и Юнхо, который таращится на Чонхо широко раскрытыми глазами и рефлекторно сжимает его пальцы сильнее.

— Ты совсем рехнулся?! — восклицает Уён и отбрасывает ложку. Чонхо не реагирует. — Игорный дом тебя чуть не прикончил!

— Сам посуди, — Уёну становится не по себе, что Чонхо сейчас говорит о месте, забравшем у него бабулю, так не по-нормальному размеренно, как о смене времён года или прочей будничной чуши. — Где ещё может быть Хонджун? Если бы он умер, мы бы оба были уже в курсе. Он тоже не последний человек. Его нельзя просто так убрать.

— Он может быть, где угодно! — Юнхо поддерживает Уёна, что сейчас никем не воспринимается, как удар в спину. Пусть и уязвимый в данный момент, он остаётся рациональным. — Почему ты думаешь, что Хонджун в Игорном доме?

— Потому что это логично. Босс Хонджуна, тот, что держит цирк, связан с Игорным домом, и… — Чонхо прикрывает глаза и слегка наклоняется вперёд. Он хмурится, щека прикушена изнутри. Уён готов поклясться, что он испытывает физическую боль от одного только упоминания ада, из которого чудом выбрался живым. Но хотел ли он этого? Может, он был бы и рад умереть? — Телефон того старика, который ты тогда мне дал… Там были знакомые номера и сообщения… И они готовили собрание…

Юнхо недоумённо поднимает брови и одними губами спрашивает у Уёна, о чём это Чонхо говорит. Он необычно эмоционален, вовлечён, что непривычно. Уён быстро подстраивается и внимательно вслушивается в каждое слово, сказанное их информатором, стараясь не слишком уж цепляться. Потом, уже с Юнхо, они обсудят это наедине, и тогда он убедится, верны ли его догадки.

— Чонхо, — Юнхо сейчас обращается к нему не как детектив или тот, кто жаждет узнать больше информации, а как человек, не желающий, чтобы его близкий мучил себя. И Уёна это бесит. Они не могут больше ждать! Чонхо очевидно что-то знает, но не может им рассказать. Кулаки сами собой сжимаются на бёдрах, скрытые столешницей. — Ты сейчас не в состоянии мыслить объективно. Уён прав, Хонджун может быть, где угодно, и необязательно в Игорном доме! Тебе просто страшно и кажется, что он повсюду и всё связано с ним, но это не так!

— Но в том телефоне…

— Не факт, что это связано с Хонджуном, — терпеливо повторяет Юнхо. Чонхо кивает, явно не согласный с ним, но до такой степени уставший, что спорить нет сил.

— Это слишком большое совпадение, — говорит Уён необдуманно, больше из-за привычки болтать с самим собой. Но не прекращает, когда понимает, что внимание теперь на нём. Юнхо смотрит на него непонимающе, ведь всего мгновение назад Уён был согласен с тем, что сейчас не лучшее время прислушиваться к словам Чонхо. — Тот старик пришёл к Хонджуну лично, как клиент, а не как главарь.

— Это всё равно не значит, что он там! — холодно палит Юнхо. Он выдыхает через нос, прикрывает глаза на пару секунд, и продолжает уже спокойнее: — Пускай тот старик и был как-то связан с Игорным домом и был клиентом Хонджуна, но причём здесь сам Хонджун?

— Мы его убили, — фыркает Уён и заставляет себя убрать так и наровящую налезть на губы усмешку. Его слишком сильно смешит гримаса ужаса, застывшая на морщинистом лице в одной из комнат циркового подвала. Хонджун бы сейчас посмеялся с ним. — А тело продали.

— Подожди, — Юнхо останавливает его жестом, но Уёна это нисколечко не задевает. Пальцы у красавчика-детектива на редкость длинные и аккуратные. Он хочет поотгрызать каждый и сделать Хонджуну ожерелье. — Если тот мужчина пришёл, как клиент, а главарь Хонджуна связан с Игорным домом, значит Игорный дом начал бы разборки? Или нет? Какие там правила? Кто за это отвечает?

Он попадает точно в цель. Пробивает мишень насквозь, сам не понимая, что натворил.

Уён подскакивает на ноги, переворачивая стул и чудом не снося за собой стол. Юнхо приподнимается, но не приближается. Ему приходится выпустить руку Чонхо, а сам Чонхо совершенно никак не реагирует на внезапный шум. Если бы не его состояние, о котором Уён помнит каждую секунду, то вся кухня бы уже взлетела прямиком к самим небесам.

Он не рассматривал вариант, что убийство главаря, такого мелкого и незначительного, может стать катализатором активного вмешательства со стороны Игорного дома. Сколько клиентов они с Хонджуном перебили, и ни разу подобного не происходило. Потому что до этого Уён убивал сам.

Хонджун всегда наблюдал с откровенным обожанием и восхищением, но никогда не пачкал руки, понимая, что последствия будут глобальными. У Игорного дома не было никаких причин всерьёз обвинять его в расправах, ведь и улик не было тоже. А Уён воспринимал это, как возможность порадовать своего принца. Показать, что он не один. Что за него борются.

Почему же тогда Хонджун взял пистолет в руки и спустил крючок? Дело в наркотиках? Или во всеразрушающей ненависти ко всему живому?

— Если Игорный дом и начал разбирательство, то по-хорошему должен был связаться с главарём Хонджуна. И я бы точно узнал, если бы он засветился… Или нет… — вслух размышляет Уён, пока наматывает круги по кухне. Его предплечье уже скользкое от крови и сукровицы, потому что он не прекращает расчёсывать до сих пор не зажившую после крайнего срыва кожу. — Какого хрена Игорный дом вообще начал какие-то разборки?! Это не в их интересах! Они бы нацелились, прежде всего, на главаря!

Уён садится на корточки и обнимает себя за плечи скрюченными от судороги пальцами. К сбившемуся дыханию, головокружению и бешеному пульсу добавляется дрожь, и тогда Юнхо не выдерживает.

Он присаживается рядом, начинает разминать плечи и спину Уёна, не боясь, что тот накинется. А Уён на грани, чтобы не воткнуть нож, так заманчиво поблёскивающий возле раковины, себе в висок. Юнхо заставляет его дышать вместе с ним, ни на секунду не прекращая массировать окаменевшие мышцы, чтобы облегчить спазмы, и осторожно усаживает его обратно за стол.

— Нам нужно придумать, как выяснить, связан ли сам Хонджун с Игорным домом напрямую. Если он там, то мы хотя бы будем знать, где он, и жив ли, — подытоживает Юнхо. — Уён, я знаю, что ты переживаешь за Хонджуна, поэтому обещаю сделать всё и как можно скорее. А сейчас тебе необходим отдых. Чонхо, тебе тоже.

— Ты не понимаешь! — орёт Уён так громко, что горло начинает болеть.

— Да, ты прав, — кивает Юнхо, — я многого не понимаю. И мне очень нужна твоя помощь, слышишь меня? Ты сможешь оказать мне её ради Хонджуна? Доверишься мне ещё раз?

Уён хнычет, когда Юнхо не даёт покалечить себя ещё больше, и трясёт головой в согласии. Его лихорадит, тело совсем не слушается. В какой-то момент ему даже кажется, что он слышит тихий голос Хонджуна где-то под ухом. Мотив песни, который они напевали вместе, когда Хонджуну было страшно и больно. Вдруг это знак свыше? Поэтому ему так плохо сейчас? Потому что Хонджун умирает?

Он не отображает, в какой момент начинает плакать, но отчётливо слышит, что Юнхо хвалит его. Он не прикасается больше, даёт боли и отчаянию покинуть тело Уёна другим способом, нежели самоповреждением. В слезах нет ничего плохого, никакой слабости, но Уён так редко позволяет себе подобное, что просто-напросто теряется в собственных чувствах. Он сам облокачивается на Юнхо в бессознательной попытке обезопаситься.

Юнхо сидит рядом до тех пор, пока Уён не успокаивается окончательно. Мышцы расслабляются, он снова может разогнуть пальцы и сфокусироваться на том, что происходит вокруг. Чонхо по-прежнему сидит там же, где и был, стол испачкан в каше, потому что Уён подскочил слишком резко, ложка валяется у холодильника. На полу и обивке стула капли крови, да и сам он тоже в ней.

— Мы поговорим позже, — голос Юнхо звучит одновременно и далеко, и близко. Приятный тембр, почти усыпляющий. Уёну такое нравится. — Не думай о том, что мы теряем время. Думай о Хонджуне и о том, что скоро мы его найдём. Живым и невредимым.

Уён ненавидит, когда им командуют, но в этот раз вынужден согласиться. Юнхо прав. Опять. И его это почти не злит.

Юнхо зовёт не реагирующего на них Чонхо, а Уён украдкой цепляется за его грустный взгляд, наблюдающий за ним. У самого огромные синяки под глазами, капиляры полопались и ключицы торчат из-под растянутого верха от пижамы. Ну и кого он собрался спасать в таком состоянии? Сам же нихрена не жрёт, не спит и не расслабляется. Глупый детектив. Редкостный тупица.

Уён верит, что Юнхо поможет найти Хонджуна. Что Юнхо на его стороне, несмотря на то, как они начали. Он знает, что такое бороться за любимого человека, терять и снова обретать. Одно то, что он продолжил настаивать на своём даже после того, как узнал о причинах смерти старика, ещё раз подчёркивает непоколебимость его намерений.

Он не позволяет себе снова свалиться в аутоагрессию. Юнхо прав. Хонджун жив. В Игорном доме или нет. Но жив. И всё, что сейчас Уён может для него сделать, — позаботиться о себе. Он успеет наказать себя за ошибку. Примет любое предложение, но потом, когда Хонджун будет с ним. Он должен спасти Хонджуна.

— Ты тоже, Юнхо, — медленно говорит Уён, чем отвлекает его от наверняка не самых приятных мыслей и перебивает собственные. Ему приходится обнять себя, чтобы подавить дрожь и не разодрать свежие раны. — Отдохни.

Юнхо улыбается ему губами, но во взгляде остаётся та самая пелена из боли и вины, слишком хорошо знакомая Уёну. Он специально изматывает себя, наказывает, надеясь, что так сможет расплатиться за свои ошибки. Но это ловушка. Так это не работает. Уёну ли не знать.

Впервые он думает, что они с детективом Чоном похожи гораздо больше, чем ему казалось на первый взгляд. Только вот, если Уён уничтожает себя снаружи и старается сохранить свой внутренний мир в порядке, чтобы насладиться потом каждой секундой с Хонджуном, то что остаётся от Юнхо? Как долго он сможет продержаться в таком темпе?

И останется ли от него хоть что-то, когда они достигнут цели?