3 (1/2)
Уён ненавидит цирки. Для него в этой эстетике нет ничего прекрасного и завораживающего. Детские крики раздражают, от запаха попкорна и сладкой ваты тошнит, а от вкуса и вовсе тянет блевать. Мягкие красные кресла рябят в глазах, музыка оглушает, людей слишком много. Выступления не впечатляют, ему так скучно, что он не может перестать зевать, из-за чего постоянно ловит на себе неприязненные взгляды недовольных мамаш.
Уён ненавидит цирки, но стабильно посещает каждое субботнее шоу.
По субботам, на первый взгляд, ничего не меняется. Всё тот же сладкий смрад и душное пространство, слишком переменчивое освещение, возгласы восхищённой толпы. Но, если приглядеться, на задних рядах можно заметить людей, совсем не вписывающихся в привычную публику. И дело не во внешнем виде или поведении. Дело в энергетике.
Уён готов поклясться, что любой, кто проживёт в банде хоть какое-то время, научится определять себе подобных. Не важны пол, раса, религия или привычки — весь секрет во внутреннем чутье. Те же, у кого чуйка барахлит, дохнут первыми.
— Ты сегодня опять здесь, — улыбается ему один из мужчин, совершенно не беспокоясь, что их могут подслушивать. — Скажи честно, хочешь переметнуться?
— Чего? — Уён широко раскрывает глаза, смотрит на обратившегося к нему главаря с едкой усмешкой, не скрывая ни презрения, ни отвращения. Он искренне удивлён услышать такой вопрос от кого-то, подобного ему. — Эй, я же не принадлежу банде, забыл?
— Тогда зачем ты здесь?
Все главари разные: кто-то едва достиг тридцатилетнего рубежа, кто-то же, наоборот, каждое утро приводит в порядок поседевшую от возраста шевелюру. Они редко меняются, чаще просто оставляют дела на того, кому доверяют, пока не решатся возникшие проблемы. Если же умирают, то замена почти всегда предопределена заранее.
Чтобы не умереть от рук своей же банды, они изгаляются самыми изощрёнными способами, зачастую жестокими, но и это необязательно. Уён лично знает тех, кто справляется и без подобного. Иногда психологическое насилие нагибает физическое одной левой.
Нельзя исключать и то, что главари просто обожают веселить себя, а когда устают от скучного процесса вырывания ногтей или наблюдения за другими издевательствами, приходят на аукционы, участвуют в азартных играх, где главная ставка чей-нибудь любимец, устраивают провокации крупных шишек и полиции.
Торговля людьми, проституция, продажа органов — бесконечный круговорот, по сравнению с которым возня с наркотиками не более чем детский лепет. Главари сотрудничают с полицией и крупными бизнесменами, заключают сделки, крутят недвижимостью и бесконечно расширяют диапазоны точек. Очень удобно, хоть и опасно.
Империя строилась долгие годы, начиная с мелких уличных группировок. Те, кто тогда были приближёнными, давно стали главарями, а некоторые открыли свои точки. Далеко не все имеют связи с полицией, но подстраховаться надёжной крышей в виде более крупной банды — необходимость.
К таким обособленным работягам, как Уён, в бандах относятся с подозрением. Мало ли шпионы или крысы, лучше избавиться по-быстрому, да и дело с концом. Убитых используют, чтобы сократить долг, и никто никого не осуждает. Тоже своеобразный бизнес.
Уёну пришлось через многое пройти, чтобы стать тем, кем он является. Не просто так на него не покушаются, да ещё и за главаря принимают. Он выбрал кровавый, мерзкий, отвратительный путь, но так нужно.
Полицейские тоже сидят в зале, Уён насчитывает по меньшей мере троих. По субботам цирк предоставляет особые услуги, поэтому кто они такие, чтобы не вовлечься. Только вот цель их не прикрыть местный притон, а посодействовать его развитию.
Для чего здесь Уён? Интересный вопрос, от которого его внутренности совершают целый ряд кульбитов, подобных тем, что происходят на арене под восторженные вздохи и аплодисменты. Главарю отвечает спокойно:
— У меня тут свои дела.
Мужчина, заговоривший с ним, держит точку около выезда из Сеула. Уён косвенно узнал о нём, когда Чонхо расчищал Юнхо путь, и решил рассказать ему, так, на будущее. Мало ли пригодится.
Уёну пригодилось.
— Что насчёт тебя? Твой главный поставщик в бегах. — Уён поворачивается к главарю всем телом, задевая ботинками мужчину, сидящего с другой стороны от него. Реакции, на удивление, не следует, да и насрать как-то. — У тебя разве не хотели отжать точку? Что с тем копом, который тебя прикрывал?
— А ты неплохо осведомлён как для того, кто не относит себя к банде.
Голос у главаря низкий, прокуренный, на указательном пальце дорогущий перстень, наверняка фамильный. Его со стопроцентной вероятностью притащил кто-то из бедолаг, чтобы закрыть срочный долг и остаться в относительном здравии.
— Я подменяю Ли. Так что забегай, чайку попьём, расслабимся, послушаем оперу.
Уён едва склоняет голову, когда главарь смеётся, и давит улыбку тоже. Он несдержанно ведёт пальцами по крепкому плечу, больно упирается рёбрами в жёсткий подлокотник, когда тянется ближе, и сталкивается с любопытным взглядом, впившимся в него.
Теперь Уён видит, что главарь давно в возрасте. На лице глубокие морщины, кожа на шее и руках покрыта пигментными пятнами. От него разит дорогим крепким парфюмом, из-за которого в горле начинает першить. А ещё у старика два взрослых сына, намечающаяся поездка за границу и недавний выход на пенсию.
Уён многое о нём знает, Чонхо отлично сработал. Конечно, пришлось слегка его обмануть, иначе вряд ли бы он начал копать под главаря, да ещё и под того, которому однажды подпортил планы, но он ему это простит, Уён не сомневается.
Искать информацию, выстраивать связи и потом поддерживать их — точно не сильная сторона Уёна. Не хватает терпения, он слишком импульсивный и вспыльчивый. Его больше притягивают убийства, добыча оружия, потрошение трупов. Пару раз он пользовался ядами собственного изготовления, когда в подарок за услуги ему предоставили доступ к одной из подпольных лабораторий.
Сейчас его задача — убрать этого слишком навязчивого главаря. Без разницы, сколько шуму это наведёт в их кругах, оставит ли он за собой следы, начнётся ли за ним охота. Пока у него есть косвенные связи в полиции, а Хонджун в безопасности, ему плевать на себя и других.
— Никогда бы не подумал, что его заменой станет кто-то по типу тебя, — главарь сжимает колено Уёна, перемещая руку выше, на бедро, и продолжает: — Это противоречит твоим словам.
— Да ну, — Уён игнорирует тот факт, что его лапают прямо сейчас, ведь давно перестал считать своё тело чем-то, что можно ранить или задеть. Оно не более чем физическая оболочка, нужная, чтобы оберегать Хонджуна. Так правильнее. — Никто из них не захотел брать на себя такую ответственность. Разве я не заслужил похвалу?
— Какой смелый. Странно, что мы не пересекались раньше. Как тебя зовут?
— О таком в наших кругах не спрашивают. — Уён сверкает глазами и возвращается на своё место, делая вид, будто ничего и не было. Закидывает ногу на ногу, чувствует на себе взгляд главаря и произносит слегка раздражённое: — Сейчас выступление Хонджуна. Разве ты не к нему пришёл?
— Ещё и подготовленный, — ухмыляется старик и трёт подбородок с лёгкой колючей щетиной. — Да, к нему.
— Ну вот и замечательно.
Музыка стелется по рядам, свет гаснет полностью. Вместе с ним затихают звуки, но растёт ожидание. Оно ощущается напряжением, которое оседает на коже мурашками. В этот момент на арене не видно ничего, а затем темноту разрезает острый луч софита. Проносясь по залу, он дробится и дрожит, небольшая дымовая завеса на манеже создаёт причудливые фигуры и формы.
Лазерное шоу всегда идёт перед выступлением того самого мальчика, которого блуждающие лучи находят на самом верху. Почти под куполом, он сидит на туго натянутом канатном тросе, будто там целая площадка. Он отлично держит равновесие и ему не нужна страховка, и если бы правил безопасности не существовало, он бы выходил каждый раз без этого дурацкого пояса, который так сильно его раздражает. Уён знает, ведь Хонджун жаловался ему на это всё по телефону двадцать минут, что им удалось урвать.
В окружающем полумраке выделяется только сам канат, по которому он шагает, как многие не могут по земле, и элементы костюма. Грим на лице тоже светится, он похож на неоновое мистическое существо там, наверху. И это заставляет голову кружиться: когда свет гаснет, канатоходца всё равно видно.
Уён знает, сколько труда вложено в каждый шаг, в каждый плавный мах рукой, в каждый поворот головы и гордо выпрямленную спину. Но прямо сейчас он видит, с какой лёгкостью Хонджун садится в шпагат, как делает сальто, как кувыркается и переворачивается, словно о гравитации его забыли предупредить. Одним своим существованием он бросает ей вызов, и все те булавы и кольца, которыми жонглирует на этой кружащей голову высоте, с ним заодно.
Сложно представить, как на такое может быть способен обычный человек, но Хонджун сам по себе далёк от обычности. Может, именно это так сильно цепляет Уёна в нём. Может, именно на его рискованное поведение Уён так жёстко ведётся снова и снова, раз каждую субботу приходит сюда, несмотря на занятость и самочувствие. Как и все здесь, словно впервые, он смотрит за чудом, которое Хонджун показывает, делая очередной захватывающий дух переворот.
Сразу следом он должен спуститься на манеж при помощи страховки и приступить к ручному эквилибру. Когда смотришь за его выступлением, закономерно задаёшься вопросом, есть ли вообще в этом теле кости. Потому что Хонджун, если дать ему волю, способен самого себя завернуть в узел и затянуться. Неоновый дракон в его исполнении сворачивается в причудливые формы и чарует, в тонкой дымовой завесе его тело выгодно вычерчивает направленный сзади свет.
Уён не может осуждать никого, кто так отчаянно и искренне хлопает артисту, который в одиночку захватил внимание каждого в зале. Но Уён тот, кто хочет вырвать всем до единого глаза с корнем, запихать их поглубже в глотки и в итоге перерезать красивым точным движением профессионального хирурга.
Он не жадный, нет. Но когда речь заходит о Хонджуне, его тормоза скрипят от натуги и грозят сорваться.
Уён не дожидается окончания программы, выходит из зала в просторный коридор через запасной выход. Взгляд главаря ощущается между лопаток так же ясно, как если бы тот схватил его за руку или остановил вопросом. Он что-то предчувствует, но в конечном итоге ничего не предпринимает.
В коридоре стоят охранники, которые тут же преграждают Уёну дорогу, приняв за чужака. Но, поняв кто перед ними стоит, пропускают без лишних вопросов. Он здесь частый гость, почти вип-клиент. Не сказать, что перед ним открыты все двери, но эту он выбил с ноги уже очень давно.
Знали бы те люди, пришедшие посмотреть на воздушных гимнастов, жонглёров и акробатов, что буквально в нескольких метрах от них существует совсем другое измерение. Рискнули бы они привести сюда своих детей? Заявиться самолично? А как отреагировали бы, когда узнали бы о том, что полиция и мэрия принимают прямое участие в спонсировании, используя их налоги?
Продажа детей — самое прибыльное ответвление из всех, предлагаемых бандами. Что там с ними происходит, неизвестно, да и мало кто интересуется их судьбой. Занимающиеся подобным делом сконцентрированы на деньгах, и даже если чудом закрывают долг, остаются, потому что это их золотой билет в жизнь.
За всю свою карьеру в банде Уён знал только пару человек, решивших влезть в это гнильё по самую макушку. Так просто в торговлю детьми не пробиться, нужен стаж у главаря, а иногда и не у одного. За их плечами уже совершены самые разносортные преступления, варьирующиеся от обычной кражи до убийств. Терять им давно нечего, и это основной критерий. Хотя бы намёк на сочувствие — и тебя быстро сольют.
Звук шагов разбавляет тишину. Здесь не слышно музыки и возгласов, криков, стонов и выстрелов. Уёну и правда кажется, что он попал в мерзкое зазеркалье. Он перестаёт ощущать связь с телом, стены напоминают волнистую материю, а ноги словно медленно проваливаются под пол.