Глава тридцать пятая. Искусство сна и искусство смерти (2/2)

— Ну, эм… — он замялся, явно неуверенный, что не ляпнул лишнего. — Как бы это сказать… — в растерянности поскрёб когтем шерсть на подбородке. Повернулся — даже от лёгкого движения пружины под ним надрывно скрипнули — и посмотрел на Инумаки.

Парень пожал плечами и не выдал ничего нового помимо своего фирменного «Лосось». Лилиан поймала себя на мысли, что, если бы у неё был советчик вроде Тоге, она бы уже давно свихнулась.

«Ты и без того свихнулась, дорогая», — поправила она себя, не сводя глаз со всё ещё страдающего от внутреннего монолога Панды. Ей ничего не стоило успокоить студента. Заверить, что тема Юты и Рики ей не интересна, но эта ложь точно не была бы во благо. Поэтому она просто ждала.

— Ну… Рика, это что-то вроде девушки Юты, — явно придя к какому-то умозаключению, наконец, продолжил Панда. — Или, быть может, бывшей девушки? Невесты? Возлюбленной?

Лилиан медленно — очень медленно — моргнула.

Ей не послышалось?

Сатору упрятал своего сильнейшего ученика, потому что Сугуру Гето был заинтересован в его малолетней подружке?

Нет, она, конечно, уже давно не сомневалась, что балансирует на грани безумия с весьма сомнительным успехом, но чтобы настолько?

— Ментайко, — видит бог, лучше бы обо всём этом ей рассказал Инумаки. Вышло бы не так нелепо.

— А, вы, наверное, не так поняли, — трактовав слова друга только ему известным образом, Панда заговорил вновь. — Дело в том, что, ну, Рика не совсем обычная девушка. Она умерла, когда они оба были детьми.

Что ж, этой детали и не хватало. Сугуру Гето нуждался не в просто малолетней подружке Юты, а мега-малолетней мёртвой подружке Юты. Пожалуй, именно данную часть биографии она хотела узнать, копаясь в последних днях жизни своего мёртво-живого друга. И её ещё смущало, что ей он представился под другим именем? Серьёзно?

— Ментайко, — вновь произнёс Инумаки уже настойчивее. Поймав взгляд Панды, кивком указал на неё. Лилиан не хотелось даже отдалённо представлять, какая гримаса застыла на её лице.

— Ой! Я, наверное, запутал вас только сильнее, — студент поднёс когтистую лапу к пасти в совершенно человеческом жесте. — Как бы это объяснить… Дело в том, что Рика — проклятый дух.

Лилиан, которая последний десяток секунд была занята тем, что таращилась в пустоту между головами учеников, неспешно перевела взгляд на говорившего.

«Проклятый дух» звучало уже неплохо. Хоть что-то привычное и адекватное на фоне маленьких мёртвых девочек и интереса к ним.

— … так вот, Рика. Она действительно однажды погибла, но из-за того, что Юта не мог принять её смерть, переродилась проклятьем. Такой случай, как у них, исключительный. Можно сказать, невозможный. Всё получилось только потому, что Юта очень сильный шаман, пусть тогда он об этом даже не догадывался.

— И Гето была нужна…

— Да. Проклятие Оримота Рика. Самое сильное из проклятий, известных колледжу на данный момент.

Дальше Панда говорил без стеснения и сомнений. Стоило ему преодолеть рубеж, отделяющий истории личной жизни друга от всего остального, как терзания совести тут же покинули его, и теперь он рассказывал всё, как это часто с ним бывало, с неподдельным энтузиазмом, то ли прекрасно осознавая, что из него вышел неплохой рассказчик, то ли довольствуясь тем, что Лилиан была чуть ли не единственным обитателем колледжа, которого ещё можно было впечатлить такого рода историями. Ей рассказали и про Ночной парад демонов — масштабное нападение проклятий, выпущенных одновременно в двух главных городах Японии; и про истинный план Гето Сугуру, который скрывался за яркой кроваво-красной обёрткой магического теракта; и про то, как они — малочисленная группа студентов-первогодок — противостояли одному из сильнейших шаманов современности.

— Я думала, его убил Сатору, — Лилиан влезла в рассказ лишь в момент, когда Панда, активно жестикулировал в попытке изобразить, как Рика вколачивала тело Сугуру в землю.

— А? — он на секунду замолк. Лапы так и застыли в незаконченном движении, словно кто-то нажал на паузу, заставив всё вокруг замереть. — Да. Да, ему удалось улизнуть в последний момент, но с теми ранами он бы всё равно далеко не ушёл. Думаю, это было желание учителя — лично поймать его. В конце-концов, Гето был в таком состоянии, что с ним бы справился кто угодно. И поделом, — Панда фыркнул, демонстрируя этим незамысловатым действием всё своё отношение.

— Лосось, — Инумаки, молчавший на протяжении всего повествования, тоже не удержался от согласного комментария.

Лилиан нервно сглотнула застрявший в горле ком.

В конце концов, чего она хотела? Что ожидала услышать? Надеялась, что студенты опровергнут всё известное ранее, во что она и сама уже верила? Рассчитывала на рассказ, каким прекрасным человеком был её старый друг?

— Понятно, — ещё бы голос не выдал трепещущего в груди отчаяния. Ей только и не хватало, чтобы в умах обитателей колледжа поселилась мысль, что она опечалена смертью такого человека, как Гето. — Мне надо отлучиться, — слушать это было просто невыносимо. — Спасибо, что поделились.

На негнущихся ногах она развернулась и медленно пошла прочь. Замерла у двери, чувствуя, как её провожают взглядами. Вышла в коридор и, сделав пару шагов, наощупь нашла подоконник и села на него. Затянутое облаками ночное небо не пропускало свет, и даже привыкшие к полумраку глаза едва ли улавливали контуры окружавших предметов. Различались лишь блёклая охристо-золотая полоска неприкрытой двери и голоса, доносившиеся сквозь неё.

— За то, как он обошёлся с Маки, я бы и лично его убил, — даже после её ухода Панда продолжал говорить о произошедшем. — Только бы у меня остались силы…

— Лосось. Саке.

— Да, пожалуй, ты прав. Хорошо, что это сделал учитель. Такие безумцы, как Гето, способны переродиться, если их правильно не изгнать.

Тело сковало судорогой. Лилиан захлебнулась воздухом, скрученные спазмом пальцы вцепились в края подоконника.

Инумаки использовал на ней свою технику? Когда он успел и как она могла не заметить?

Ей понадобилась пара ударов безумно колотящегося сердца, чтобы понять: никакой техники нет, студенты продолжают свой диалог. Её сковала не проклятая речь — телом завладел страх услышанного. Такие простые слова, лишённые магической подпитки, совершили то, что не каждому магу под силу. Лилиан заставила себя сделать вдох. Заставила тело расслабиться. Закрыла глаза.

Она услышала это. Фразу, которая могла всё объяснить.

Ему не обязательно было быть живым, чтобы связаться с ней.

В этом проклятом мире духов всё было дьявольски просто.

«Такие безумцы, как он, способны переродиться. Способны, если правильно их не изгнать».

III

— Знаете, от одного взгляда на вас мне становится стыдно, — чай был налит до самого верха кружки и лишь неведомым волшебным образом не переливался кипятком через тонкий керамический край. — Сразу начинает казаться, что я не работаю достаточно много, да и вообще не оправдываю рассказов о хвалёном японском трудолюбии, — Нитта хихикнула — скорее, чтобы разрядить обстановку, нежели действительно находя свой комментарий смешным, — и всё-таки умудрилась сдвинуть часть документов свободной рукой так, чтобы в случайном движении не ошпарить вторую.

— Извини, — невпопад отозвалась Лилиан, то ли реагируя на сказанное, то ли переживая за устроенный на столе в общей гостиной беспорядок. Она высвободила ладонь, которой до этого подпирала едва ли не падающую от усталости и тяжести мыслей голову, и наспех сдвинула листы к краю стола. Пусть порядок и вышел сомнительным, зато им обеим больше не приходилось думать, что в какой-то момент взгромождённые один на другой манускрипты не переживут очередное десятилетие, утоплённые в наспех заваренном пакетированном чае.

— Интересно? — сразу же занимая собой клочок освободившегося пространства, Нитта опустила голову на сложенные на столешнице ладони и кивнула на лежащую перед Лилиан стопку сшитых между собой листов.

— Ну, как сказать… — без энтузиазма отозвалась она, переворачивая очередную страницу.

Интересным её занятие можно было бы назвать пару дней назад, когда запал был ярок и свеж, а вера в то, что необходимое тут же попадётся на глаза, ещё не казалась раздражающе наивной глупостью. Теперь же вереница поисков ощущалась скорее как неизбежное наказание, которому Лилиан, подобно прожжённой мазохистке, подвергала себя вновь и вновь, уже забывая даже надеяться, что однажды получит хоть какой-то результат.

Несмотря на то, что Магический колледж получил своё название неспроста — всё-таки он имел самое что ни на есть прямое отношение к магии, да и обучением студентов-подростков здесь занимались почти настоящие преподаватели, — об изучении непосредственно «потустороннего» говорить можно было лишь с трудом. Однотипные школьные учебники заполняли собой немногочисленные классы в таком количестве, что, казалось, всё шаманское сообщество от мала до велика можно было усадить за парты и вручить по несколько книг каждому — и то на полках непременно ещё что-нибудь да осталось. Всевозможные издания разных годов по физике, химии и биологии; целые талмуды по алгебре, геометрии и тригонометрии на любой вкус и цвет; библиотека с японской классической литературой и отдельно выделенный стеллаж для зарубежных произведений — Магический колледж то ли так сильно заботился о базовом школьном образовании своих подопечных, то ли так не менее сильно усердствовал в поддержании амплуа своей обычности, что, казалось, напрочь забыл о всей шаманской подоплёке, которой и должен был учить подростков в первую очередь.

Лилиан и раньше доводилось обращать внимание на эту странную несостыковку. Отчего-то она была уверена, что в подобного рода заведении непременно отыщет и учебник, посвящённый проклятым духам, замаскированный для типографии под фэнтезийный сборник неизвестного автора-самоучки; и пособия по правильному складыванию печатей со списком соответствующих заговоров. Да, в целом, много чего она жаждала видеть, чем магический колледж в реальности не обладал. Конечно, письменные материалы были: на территории имелось несколько, доступных даже ей, архивов, полнящихся разношёрстными записями, начиная с древних манускриптов на ветхом, крошащимся под пальцами папирусе, и заканчивая папками с идеально-белыми листами формата А4 с печатным текстом и вставками из цветных фотографий.

Глупым было оспаривать факт, что колледж обладал куда большим, чем всей необходимой не только для студентов, но и любого шамана информацией, но всё величие его многовековой коллекции рассыпалось зыбкой трухой перед одним простым фактом — найти что-либо оказывалось просто невозможным. Так было и с вероятным артефактом из сна (за всё время поисков Лилиан удалось раздобыть целых шесть списков всевозможной шаманской атрибутики, но в половине из них ни одно из описаний даже близко не выглядело подходящим, а авторы другой половины не утруждали себя добавлением к названиям хоть каких-нибудь пояснений), и повторилось вновь, когда ей понадобилось раздобыть информацию об умерщвлении шаманов и не самых приятных последствиях, следовавших за неправильным его выполнением.

— Помощь точно не нужна? — Нитта проводила взглядом очередной отвергнутый лист, который Лилиан взгромоздила на вершину кучи под произвольным названием «Вот здесь про проклятое оружие или вроде того» в надежде, что, быть может, именно она однажды станет для колледжа тем самым посланником небес, явившимся, чтобы навести порядок в этой тянущейся издревле вакханалии. Ладно уж простые шаманы и ассистенты: с их работой и длительностью жизни грех лишний раз бумажки перебирать. Но Тенген? Неужто за сотни лет своей жизни она всегда находила занятие поинтересней?

— Нет, — буркнула Лилиан не столько потому, что действительно не нуждалась в подмоге, сколько стараясь избежать объяснений, что именно она ищет.

Однако злополучный вопрос закономерно прозвучал следующим:

— А что вы ищете? — в попытке посмотреть на ближайший к ней документ, Акари наклонила голову под таким невообразимым углом, что стала походить на диковинную заморскую птичку.

— Записи о проклятьях, — подходящий ответ был заготовлен уже давно, и Лилиан чеканила его монотонно-машинным голосом на каждый любопытствующий вопрос. — Пользовалась вашим Бестиарием, — едва ли не единственным доведённым до ума перечнем. — Не уверена, что нашла то, что нужно. Решила поискать ещё, — она бегло прошлась взглядом по смятому клочку старого пергамента и, цепляясь ногтями за самый край, переложила его в сторону с «Барьеры». — Того и гляди, всем польза будет. Если не найду то, что нужно мне, может, наткнусь на упоминания разумных проклятий или ещё чего. — Она помолчала, пытаясь разобрать кривую вязь наспех начертанных иероглифов, а затем убрала лист в стопку со всем неопознанным. — К тому же, мне на днях рассказали про теракт, который устроил один свихнувшийся шаман. Сколько он там проклятий призвал? Тысячу? На месте колледжа, я бы усадила его поработать на них, прежде чем убивать. Может, тогда бы от Бестиария побольше толку было.

Нитта тихо захихикала. На этот раз — искренне, пряча невольную улыбку в рукаве форменного жакета.

— Не думаю, что Годжо одобрил бы это, — на контрасте со смехом, её слова прозвучали в особенности серьёзно. Лилиан, чтобы не выказать лишнего интереса, взгляда от записей не оторвала, лишь пробормотав:

— М?

— Ну, я про то, что он распорядился, что сам разберётся с Гето.

— Правильное убийство, да? Чтобы шаман не возродился проклятьем.

Благо, Акари тоже на неё не смотрела. Иначе бы язык тела, замедлившийся и напряжённый, как у хищника перед прыжком, всё выдал. Ещё повезло, что голос не дрогнул, что слова удалось произнести равнодушно.

— А? Да… Да, наверное.

— Ты о чём?

Нитта притихла, и Лилиан сковал ужас от мысли, что девушка больше ничего не скажет. Что нить, предназначенная для того, чтобы вывести её из лабиринта недомолвок, оборвётся вновь, оставив прозябать во мраке неведения.

— Да ни о чём особом, — пожала она плечами. — Свидетелей же не было. Может, Годжо не успел, и Гето умер от полученных ран. Хотя считается, что в таком случае всё равно надо применить на теле удар с проклятой энергией. Обряд изгнания, как обряд очищения.

— И что? Разве это никак нельзя проверить? Или просто ударить по телу ещё раз?

Нитта повернулась и, кажется, впервые посмотрела на неё за время их диалога:

— Так тела же не было. Точнее, его никто не видел. А в колледже только и говорили, что Годжо не дал кремировать труп.

Вот она — недостающая деталь. То, что Лилиан так усердно искала. То, в чём нуждалась, сама толком не понимая, что именно терзает отсутствием. Вопрос не только в правильной смерти, вопрос в самом факте существования таковой. Даже спустя все изученные материалы ей так и не удалось выяснить, способен ли ставший проклятьем шаман сохранить свой рассудок в достаточной мере, чтобы его нельзя было отличить от обычного человека.

Живые, пусть и считавшиеся погибшими, маги таких вопросов не вызывали.

***

— Сомневаюсь, что дело в предстоящей миссии, — Масамичи неспешно снял очки и устало потёр переносицу. Выдохнул, и его покатые плечи обмякли, словно только избежав въедливых и нуждающихся взглядов подчинённых, он мог позволить собственному телу отразить всю тяжесть давящей на него работы.

— Не в ней, — согласилась Лилиан, не без стыда отмечая тот факт, что до сих пор не притронулась к доставленным утром документам. Думать, сколько сил и чужих нервов Годжо положил на то, чтобы выбить для неё задание, не хотелось. Как и не хотелось думать о том, как очередной ворох её идей и опасений может послужить последней каплей мужского терпения.

Нет, серьёзно, сколько проблем она ещё может принести?

Вызванные клинками сложности — да даже легенда о якобы реальном божестве и рядом не стояли с предположением о том, что мёртвый приятель Годжо не то, что бы не мёртв, а в полном здравии выходил с Лилиан на связь, чтобы — кто бы мог подумать — рассказать о нахождении злосчастного солнечного клинка с не менее злосчастным пальцем Двуликого внутри.

— Я не сошла с ума, — начала она, неуверенная в достоверности этих слов. Словно в подтверждение всего творящегося вокруг неё безумия проклятый игрушка-кот мурлыкнул и, ласкаясь, восьмёркой проскользил между ног. Те дрожали. То ли от долгого монотонного сидения в неудобной позе, то ли от предвкушения ужаса возможных последствий ещё не сказанных слов.

— Многообещающее начало, — Масамичи водрузил очки на место, и те заняли привычное положение, закрыв собой впечатавшиеся в кожу красноватые следы-вмятины.

— Да, — ей вновь оставалось только согласиться. — И я хочу сразу предупредить вас, что понимаю, что всё, сказанное мной, прозвучит, как полный бред.

Яга кивнул, словно уже и не ждал ничего иного.

— И что я осознаю, насколько… неоднозначным это всё будет, — она выдержала паузу, храбрясь и собиралась с мыслями. Затем добавила: — Я знаю, что моё пребывание здесь вызывает ряд вопросов. И проблем, — на этих словах мужские брови вздёрнулись. Подбородок же, наоборот, качнулся вниз, и Лилиан только и оставалось гадать, было ли это знаком лишь удивления, или и согласия — тоже. — Сказать по правде, я до последнего не была уверена, что мне стоит говорить вам об этом. Да что уж там — даже в этот конкретный момент какая-то часть меня беспрерывно думает, как бы незатейливо сменить тему и больше не попадаться вам на глаза. Но, — глубокий вдох, медленный выдох. Она не может сбежать. Она не может оставить всё вот так. Даже если после услышанного её сочтут предательницей. Даже если решат обвинить во всех смертных грехах. — Я бы хотела поговорить о Сугуру Гето, о его смерти и о том, верите ли вы, что он действительно мёртв?

Те, кто считал, что счастье любит тишину, редко задумывался, что есть нечто, ценящее её ещё больше.

О смерти не было принято говорить. В противовес счастью: не чтобы не спугнуть, а наоборот, дабы не привлечь к себе лишнего внимания, не оказаться ненароком в плену невидимого вездесущего взора.

Её было принято бояться, когда речь заходила о близких. Восхвалять при упоминании героических историй о самопожертвовании. За неё можно было осуждать и обвинять, когда боль потери ставила чувства мёртвых выше чувств живых. И её было принято уважать — в любом случае.

«А ещё, пожалуй, смерть не стоило бы отрицать».

Лилиан замерла статичным безжизненным манекеном: вытянутые руки плотно прижаты к корпусу, прямая спина. Вся она с макушки до пят — неподвижная линия девичьего тела, словно древний деревянный пол под ногами в миг пророс и огромным невидимым шипом пронзил её, выпрямив и обездвижив.

В кабинете повисла тишина. Вязкая и гнетущая, заставляющая верить, что перенесённый диалог — едва ли не самое тяжёлое, что доводилось слышать этим пропитанным магией и кровью стенам. Масамичи молчал. Он был серьёзен и суров. Слабый огонь свеч выхватывал чернеющие борозды морщин, тьму ставших такими чёткими глазных впадин. Его взгляд, задумчивый и пустой, ощущался даже сквозь тонированные стёкла очков. Лилиан благодарила всех известных ей богов за то, что этот взгляд был направлен в сторону, что он предназначался не ей, а тем призракам прошлого, которых пробудили в мужчине её слова.

Всё или ничего. Она пошла ва-банк с собственной жизнью на кону, когда рассказала Масамичи известную ей информацию от и до, до последней крупицы. Рассказала о сообщении, приведшим её в Японию. Рассказала о человеке, отправившем его, и несходящихся датах, своим существованием опровергавших одна другую. Она рассказала всё: имя, известное только ей; день, когда его обладатель на самом деле перестал выходить на связь; и о другой связи — узах этого человека с её отцом, из-за которых тайна клинков никогда не была чем-то, известным лишь в кругу их семьи.

Она рассказала всё — и настала вечность молчания.

Поэтому когда мужчина произнёс первые слова, они резанули слух так, словно за время тишины барабанные перепонки разучились воспринимать звуки громче треска горящего в свече фитиля и слабого, едва трепещущего дыхания. Или же его голос, как и взгляд, тоже не принадлежал ей, а был направлен внутрь: в скелет ошибок прошлого, на котором строилось зыбкое, ускользающее из рук настоящее.

— Это не может быть он, — звучало так, словно Масамичи убеждал не её — самого себя. — Это не может быть он.

«Но», — Лилиан остановилась только на одной мысли о возражении. Прикусила язык. Выждала, не продолжит ли Яга говорить, и лишь потом, подобрав слова, задала вопрос:

— Почему вы так думаете?

Мужчина усмехнулся. Горестно. Так, что смешок, скорее, походил на защитную реакцию, а не ответ.

— Потому что я видел тело. Сатору… сделал всё правильно.

Всё внутри рухнуло. Сначала вниз полетело сердце. Приземлилось на пронзающий тело шип, встретилось с его острием и замедлилось, плавно стекая вдоль зазубренных форм, растягиваясь и истончаясь, пока вместо него не осталось тонкой нити ошмётков. Затем вниз бесформенной массой поползло тело. Первой накренилась голова, будто Лилиан уснула, стоя на ногах. Затем осунулись плечи. Прижатые к корпусу руки ослабли, безвольно повисли в воздухе. С болтающихся пальцев вот-вот должны были начать падать капли воска-плоти. Колени подкосились следом, и она рухнула бы, если бы только не державший её тело метафорический шип.

— Но… — контроля больше не было. Подобранных слов — тоже. — Как такое возможно?

Яга молчал, словно не слыша её вопроса. Затем, позже, спустя очередную вечность тишины, пожал плечами:

— Никак. Это невозможно.

— Но я знаю, что это было. Я знаю, что я видела, — теперь настала её очередь убеждать себя.

— И это страшнее всего, — Масамичи тяжело выдохнул. Так, словно его лёгкие только теперь выпустили застрявший в них в начале диалога воздух. — Это. И то, что я верю тебе. И то, что я верю себе. И то, что этих вер — тебе и себе — одновременно не может существовать.

— Но…

— Не оправдывайся, — Яга поднял ладонь в упреждающем жесте, и это было первым полноценным движением за все время их разговора. — Я не обвиняю тебя во лжи, а говорю лишь о невозможности того, во что ты веришь. Или, — сказал он после очередной затяжной паузы. — Об ошибке в том, во что верю я.

Вновь молчание, и на этот раз Лилиан знала, что крылось в нём. Страх. Не тот, о котором только что говорил директор, а совсем иной его уровень. Страх, вызванный мыслью о невозможном, недопустимом, и подкреплённый осознанием того, что ты допускаешь это недопустимое.

Ведь если на долю секунды поверить, что она, Лилиан, действительно права, то оставалось лишь два варианта.

Первый: незыблемый устой магического мира, гласящий о том, что правильно упокоенный шаман не вернётся в виде проклятья, никогда таковым не являлся.

И второй: Годжо — воплощённый в человеком теле оплот безопасности — собственноручно, прекрасно осознавая риски и последствия, тайно даровал Сугуру Гето шанс на перерождение.

— Я не приемлю даже мысли о том, что Сатору к этому причастен, — с каждой новой фразой их диалог всё больше походил на беседы и уговоры самого говорившего. — Да, он сумасброден и, пожалуй, чересчур самоуверен даже при всех его составляющих, но он не глуп. Практически все шаманы — в кого пальцем ни ткни, вряд ли промажешь, — как один, убеждены, что он не только воплощение могущества подвластных нам техник, но и не меньшее воплощение эгоцентризма. Я не согласен. И я убеждён — убеждён — что, в каком бы состоянии он ни прибывал после той встречи с Сугуру, он бы не поставил на кон всё, ради нелепого, призрачного шанса, что тот переродится в прежнего себя, а не очередное чудовище.

Лилиан кивнула. По её мнению — как бы тяжело ни было думать подобное о собственном друге — даже «прежний» Гето Сугуру со всеми его заслугами был тем ещё чудовищем. И именно поэтому она была согласна с Масамичи: Сатору просто не мог так поступить.

Но что им тогда оставалось? Отказываться от собственной реальности она была не намерена, а из невычеркнутых Ягой версий была лишь та, по которой один из главных законов шаманского мира летел ко всем чертям.

— Не обсуждай с ним ничего. Ни своих подозрений, ни нашего диалога, ни наших… выводов.

Лилиан скривилась, вспоминая, чем едва ли не закончилась для неё одна-единственная попытка подобного рода обсуждения.

— Честно — даже не собиралась.

— Ты…

— Подозреваю его? — она фыркнула. — Нет, конечно. Но, скажем, один раз я имела неосторожность упомянуть Гето не в лучший момент, после чего не собираюсь произносить его имя, даже когда Сатору видит десятый сон у меня под боком.

Яга кивнул. Вновь замолчал, обдумывая что-то. Наконец, произнёс:

— Место захоронения Сугуру известно всего паре человек. Я поговорю с доверенным лицом. Попрошу съездить проверить могилу. С момента своего появления она вся увешена печатями, как прямого, так и обратного действия, так что, попробуй кто добраться до тела — или же попробуй тело выбраться само — мы бы сразу узнали об этом. Но мы всё равно проверим.

Нельзя было определить, для чего именно Яга решил это сделать: собственного спокойствия, уверенности в том, что магические устои действительно нерушимы, или же решил пойти на этот компромисс, только бы утихомирить Лилиан вместе с её бредовыми идеями и подозрениями. В целом, она была согласна на любой из этих вариантов, лишь бы получить результат. Если захоронение действительно окажется нетронутым, она примет этот факт и продолжит копать — вот уж каламбур — в другом направлении. Даже если ей так никто и не поверит. Плевать. Она оказала магическому сообществу достаточную услугу, просто решив поделиться известной ей информацией. Рискнула, до сих пор не имея и малейшего представления, чем может обернуться этот диалог, когда он подойдёт к своему заключению.

Вместо всех этих мыслей, о несогласии, противостоянии и страхах она сказала лишь:

— Спасибо.

И Яга продолжил:

— Что же касается известного тебе имени…

Сердце — измученное, истерзанное, едва ли походящее на прежнего себя — сделало кульбит. Лилиан и предположить не могла, что этому уделят внимание. Ведь по факту — игнорируя ранее сказанные высокопарные слова — Масамичи ей не верил. Да, он сомневался. Но неверия в нём было в разы больше, нежели сомнений. Так для чего тогда думать об имени? Это же так не важно. Мелочь, солгать о которой не составляло труда.

— Рюдзин, — произнёс он, вновь задумавшись. — Я не понял этого сразу, но теперь могу с уверенностью сказать, что в префектуре, находящейся под патронажем Киотского колледжа, был такой клан. До меня доходили рассказы о его… особенностях, но, думаю, мы ничего не потеряем, если отправим запрос с просьбой узнать, есть ли среди них кто-то с известным тебе именем.

Это было последней каплей. Рухнуло всё, что было внутри. Остатки Лилиан покачнулись, накренились вперёд в глубоком, сводящем мышцы поклоне. Ей было всё равно до неназванных Ягой особенностей. Всё равно, что вновь предстояло иметь дело с невзлюбившей её верхушкой из Киото. Всё равно, что Масамичи видел в Гето и Рюдзин двух разных людей. Он делал так много, когда мог не делать ничего. Он слушал, он слышал, он пытался помочь. Деревянный кол внутри Лилиан готовился треснуть, уронить её тело, позволить рухнуть на колени в самом низком поклоне.

Она больше не благодарила — во всём мире не было слов, способных передать всю глубину её признательности. Вместо этого, не выпрямляя спины, не поднимая глаз, Лилиан проговорила:

— Если среди сказанного мной есть что-либо, что вы считаете опасным для колледжа; если моё откровение или, наоборот, слишком затяжное молчание кажутся вам неприемлемыми; если моя связь с человеком, которого я по-прежнему считаю Гето Сугуру, вызывают у вас подозрения, я готова понести наказание.

— Наказание? — на этот раз тишине не досталось и доли секунды. — Если это всё, что ты хотела мне сказать, то ступай к себе. А для наказания вполне хватит и наших жизней.