Глава тридцать пятая. Искусство сна и искусство смерти (1/2)
Первый удар получился громким, словно из ниоткуда обрушился кусок скалы. За ним прозвучал следующий — чуть более тихий, но раскатистее и продолжительнее. Несоразмерная игральная кость плясала, перекатываясь с одного ребра на другое, пока, дрогнув в последний раз, не рухнула светлой каменной поверхностью на столешницу.
В том, что кость вытесана именно из камня, Лилиан сомневалась. Основой для столь странной вещи могла послужить как горная порода, так и настоящая — вот уж каламбур — кость. И вовсе не факт, что в качестве материала мастер решил выбрать животное.
— Надо же, — елейным голосом протянул её безликий напарник по сновидению. — Чёт, опять в мою пользу. Словно я зря так не люблю это число, — мужчина потянулся за кубом. Шесть глаз, служившие своеобразной заменой привычных меток, вытаращились на протянутую к ним ладонь.
Лилиан скривила губы, когда кожа коснулась поблёскивающих в холодном свете белков, накрыла собой дрожащие радужки.
У куба были живые глаза — насколько такое вообще возможно. Они двигались, следили чёрными точками зрачков за игроками, реагировали на свет и темноту. Они могли закрываться: вокруг каждого выпученного глазного яблока лоснилась морщинистая кожа век.
Зрелище то ещё — и это не только про до извращённого необычный куб.
С незнакомцем они восседали за простеньким деревянным столом — такие можно увидеть у стариков, играющих в парке в го, — а вокруг них простиралась обезличенная платформа метро. Та самая, что появлялась во всех кошмарах. Знакомая и неуловимая одновременно: Лилиан пыталась найти её после каждого пробуждения, но, сколько ни пробовала, увиденные очертания растворились во сне, оставляя ей лишь пустоту, безызвестность и гнетущее чувство надвигающейся катастрофы.
В этот раз платформу даже можно было назвать приемлемой: всё чисто, едва ли стерильно. Никаких гор из тел вокруг, никакого моря крови под ногами. Всё было почти нормально, если бы не одно «но»: поезд, неподвижно стоящий у перрона. Лилиан не помнила, когда он прибыл. Вероятно, как это часто бывало во снах, появился на границе вдоха и выдоха, материализовался в момент взмаха ресниц. Он прибыл, но двери так и не распахнулись. Не было громогласного объявления станции, не было шума пассажиров, спешащих по своим делам. Поезд просто стоял, уставившись на игроков чёрными глазницами окон, в нём не горел свет, но точно было что-то — или кто-то — ещё: Лилиан то и дело слышала нечто странное, доносившееся до неё сквозь металл, и беспрерывно чувствовала взгляд. И в этот раз вечно таращащийся куб был не при чём.
— Нечет, — сказала, возможно, в тысячный раз. Она даже не пыталась выиграть. Что толку? Ни победа, ни поражение не заканчивали череду этих кошмаров. Лилиан уже пыталась. Лилиан уже устала пытаться.
— Тогда у меня чёт, — безропотно согласился Безликий.
В каждом её сне он был раздражающе учтив. Что бы ни случилось, проиграй он, выиграй или вспори Лилиан ему горло в попытке добраться до то и дело ускользавшего из памяти образа, он оставался спокойным и до омерзения приторно-дружелюбным. Черты его лица всегда ускользали, сколько ни вглядывайся в них, но ощущение фальши сладкой улыбки шли за ней по пятам даже в реальности. Что-что, а вот её не получалось забыть, как нельзя было забыть и его рафинированно-сладких речей, мёдом капающих с губ, липким воском забивающим ушные раковины. Каждый раз Лилиан казалась себе мухой, наивно прилетевший на угощение, а после тонущей в вязкой смертельный сладости.
— Останови его, — сначала показалось, что голос донёсся из вагона напротив. Его эхо в голове заставило скосить взгляд, недоверчиво окинуть безжизненную черноту стёкол.
Позади них то и дело рождался новый звук: натужное отчаянное завывание преследовалось истеричным, полным безумия смехом, затем раздавался уж слишком похожий на человеческий плач. Стенания сменяли друг друга старой заевшей пластинкой. По крупицам выбирались сквозь плотно закрытые двери, скользили по холодному полу, карабкались по следам мурашек на коже, заползали в уши, где безвозвратно липли к расставленной Безликим медовой ловушке и говорили, говорили, говорили. Не смолкали. Взывали к ней.
— Останови его.
Лилиан лениво повела плечом, будто бы сгоняя назойливое насекомое. Скривила губы.
Нет, она больше ничего не будет делать. Ни прислушиваться к приказам-мольбам взывавшей к ней незнакомки, ни пытаться помочь тому, что скрывалось за железными дверьми. В чём смысл? Она совершила уже достаточно попыток, чтобы понять, что никого здесь спасти не может.
Что уж там, она даже себя не может спасти.
— О, нечет! — со столешницы на них безмолвно взирал увенчавший одну из граней глаз. Он лениво моргнул, посмотрел сначала на Лилиан, затем, закатившись, выглянул с обратной стороны и уставился на Безликого. Мужчина по-прежнему улыбался, его собственные глаза были прикрыты в плотные обрамлённые ресницами щёлочки. — Поздравляю, — так же неискренне, как и каждое слово до, произнёс он.
Лилиан машинально кивнула в знак благодарности, раздумывая лишь над тем, насколько же безумен её кошмар. Насколько расчётлив. Сейчас, сидя перед вторым игроком, она могла рассмотреть его лицо до мельчайших деталей. Уловить, как подымаются брови каждый раз, когда игральная кость завершает свой танец и останавливается; подметить, как неуловимо дёргается уголок вечно изогнутых в улыбке губ, когда выпавшая сторона показывает число в её пользу. Она видела всё — и не видела ничего. Была «слепа», как была слепа та же собака, неспособная различить видимых человеческим глазом цветов. Окружённая ими каждый миг, но не имеющая понятия о том, что они существуют.
Вот так была слепа Лилиан: она видела лицо перед собой, но оно не оставляло никакого следа. Нельзя было ни вспомнить цвет глаз, ни воссоздать в памяти контуры вечно вздёрнутых бровей, ни описать формы губ или носа.
Поэтому он и был Безликим — её верный надзиратель и узник каждого сна.
— Чёт или нече…
— Останови его! — голос стал настойчивее. Перебил игрока, съедая своим приказом остатки слов.
А Безликий всё так же бутафорно улыбался. Он не слышал воплей, преследовавших Лилиан каждую ночь. Или просто делал вид, что не слышал. Может, на самом деле он был куда лучшим актёром, чем казалось по фальши на лице.
— Нечет, — ответила она, чтобы звук её слов тут же погряз в:
— Останови его!
— Принято.
— Останови его!
— Тогда у меня «чёт».
— Останови его!
— Да заткнись ты уже, — процедила Лилиан. Слова прозвучали достаточно громко — Безликий мог бы принять их на свой счёт, если бы не являлся послушной безвольной болванкой.
Но вместо логичной реакции на грубость, мужчина вытянул руку вперёд и подкинул кость.
— Останови его!
Куб взмыл вверх и сделал оборот.
— Останови его!
Маска чужого лица взирала на неё с улыбкой.
— Останови его!
Нечто за дверьми вагона жалобно заскулило. Металлические стены заскрежетали под натиском чего-то крупного и тяжёлого.
— Останови его!
Куб сделал ещё один оборот.
— Останови…
— Да заткнись ты уже! — взвыла Лилиан.
— Остано…
С неё хватит.
Достаточно для этой ночи.
Она призвала клинок, неуверенная, что хотя бы одно из колец находилось на пальце. Но в этом не было нужды — в уверенности.
В логике.
В здравом смысле.
Всё-таки всё вокруг — сон. Пускай слишком затянувшийся для одной ночи и для одной жизни, но сон. И что-что, но именно его Лилиан могла остановить.
Возвращение в реальность требовало одного просто условия — смерти.
Почти всегда — смерти самой Лилиан, но порой и отрубленной головы вынужденного напарника хватало. Ей ничего не стоило убить саму себя. Совершить эдакую пародию на харакири, то ли отдавая дань стране, которая принесла столько бед, то ли подсознательно понимая, что вспоротый живот решит проблему куда быстрее, чем вскрытые вены.
Вот уж где, а в этой иллюзорной реальности на границе миров фраза, что смерть — не конец, а лишь новое начало, воплощалось во всей красе. Здесь она представала не мифическим скелетом с косой, изображением которого пестрили медиа, а простеньким, окроплённым кровью и болью билетом в другой конец.
Здесь смерть приносила спасение, но отчего-то раз за разом Лилиан не решалась убить себя, как не осмелилась сделать это и сейчас. Вместо этого лёгкий замах руки встретил сопротивление, когда лезвие коснулось чужой шеи. Металл проскользнул сквозь ткани мышц, на руку брызнула кровь. Мужская голова на мгновенье покачнулась, словно Безликий, впервые изменив своим заученным реакциям, чему-то кивнул, и, с глухим ударом свалившись на пол, откатилась в сторону.
Лилиан проследила за ней, безуспешно пытаясь вырезать в памяти черты стремительно бледнеющего лица. Медленно, будто нехотя, перевела взгляд на кость. Та лежала, окроплённая кровью, в алой, стекающей с крохотного стола луже. С обращённой к потолку грани на неё с любопытством смотрели три глазных яблока.
***
Потеряв равновесие, она дёрнулась, качнулась вперёд, рефлекторно вытянув руки, чтобы упасть на подставленные ладони. Этого не понадобилось, «рывок» оказался коротким, замлевшие ноги жалостливо заныли застывшей в них кровью. Неприятный зуд наполнял сознание Лилиан реальностью, как и совершённое движение наполняло капилляры свежей кровью.
Неужели она уснула? Здесь? В таком месте?
Вокруг неё помещение тонуло в тихом гуле голосов. Их было больше десятка: ведущие ассистенты магического колледжа что-то оживлённо обсуждали, в воздухе волнами возникал и терялся звук перелистываемых документов. То и дело щёлкали «кнопки» шариковых ручек.
Ей несказанно повезло, что она не являлась частью собрания. Лилиан посмотрела на всё ещё вытянутые руки и поспешила вернуть их в более естественное положение. Бегло окинула взглядом присутствующих: не застал ли кто нелепой картины пробуждения? Все казались слишком занятыми, чтобы вообще помнить о ней, а если свидетель и был, то хвалёная японская вежливость отлично делала своё дело: найти в толпе единственного возможного наблюдателя не представлялось возможным.
На этом выводе Лилиан решила не терзать себя напрасными беспокойствами. Даже если бы каждое приглашённое Окно или сам Масамичи, проводивший собрание, застали бы её спящей, вряд ли бы у кого-то возник вопрос. Заседание её не касалось, да и тема была настолько нудной, что только и оставалось дивиться, как остальные не провалились в сон. Лилиан прислушалась к словам принявшейся озвучивать свой отчёт девушки — невысокая, крепкая, короткие тёмные волосы собраны на затылке и топорщатся забавным детским хвостиком — и едва подавила желание зевнуть. Говорили о расходах и, пусть сквозь призму шаманства даже такая нудная тема могла показаться интересной, незнакомка отчитывалась об отнюдь не захватывающей бытовой части. Никаких космических сумм, требуемых для восстановления разрушенного во время миссии здания; ни одной цифры, связанной с подкупом поставляющих информацию гражданских.
Ску-ко-та.
Она что, проспала всё интересное?
Лилиан поёрзала на предоставленной ей подушке-коте. Проклятая игрушка лениво мурлыкнула, отзываясь на движение, и недовольно качнула трёхцветным полосатым хвостом. На попытку погладить зверя за ухом никакой реакции девушка не получила и отказалась от этой затеи. Подумала, не скоротать ли время в телефоне, но и эту задумку сразу же отмела: собрание проходило в облюбованном Ягой кабинете-пагоде, где, судя по всем визитам, нормальный свет был не самым желанным гостем и занимал то ли второе место, уступая первенство директору Гакуганджи, то ли третье — в дни, когда у Сатору было настолько хорошее настроение, чтобы хорошим оно не было больше ни у кого. Нарушить интимность, созданную золотистым отблеском свеч, белым и бездушным светом экрана, она не решилась и предприняла очередную попытку прислушаться к отчётам.
Обсуждали затраты на обслуживание территории. Лилиан попыталась выудить из монолога цифру полюбопытнее, но и это ей быстро наскучило. Такими темпами только и оставалось, что вновь заснуть и сыграть с Безликим очередную, лишённую смысла и конца партию в тё-хан бакути.
Зацепившись за мысль о новом кошмаре, она попыталась восстановить его в памяти. Какой была платформа? Лилиан точно помнила стерильный белый свет, помнила отчего-то свежий воздух в закованном под землёй помещении, помнила эхо голосов, резиновым мячиком скачущее от голых стен. Их цвет и контуры намертво стёрлись из её сознания и рябили переливчатыми, лишёнными чёткости гранями. Как туман, стелющийся вдоль лесной опушки. Как дым, витиеватыми узорами ползущий к потолку. Лица Безликого, разумеется, тоже нельзя было вспомнить: оно исчезло из воспоминаний, стёрлось неровными грязными мазками, словно ребёнок наспех прошёлся измазанным в грифеле ластиком по неполучившемуся портрету. В такое же небытие ушёл и голос. Теперь, как бы Лилиан не напрягалась, она могла дать лишь две лишённых всякой конкретики характеристики: голос был обычным, голос был незапоминающимся.
«Конечно, не таким незапоминающимся, как этот дурацкий сон», — она хмыкнула. Кот неразборчиво проурчал что-то в ответ.
Из кошмаров она не возвращалась напрочь лишённой воспоминаний: сцены собственной гибели она помнила от и до, а ощущение, как намертво расплющивал поезд, как кровь вытекала из раны после того, как Безликий протыкал её собственным клинком, или как проклятья разрывали тело на куски, могли преследовать дни напролёт, наслаиваясь друг на друга и создавая новые и новые вариации боли. Её личная и — пока что — скромная коллекция.
Ещё Лилиан прекрасно помнила жуткую игральную кость, которая в последние ночи появлялась в каждом сновидении. И жутким этот куб делал не столько его облик, сколько тяжёлая, испускаемая им аура. Было в нём что-то до боли пугающее и тревожное, словно этот предмет являлся не меньшим предзнаменованием беды, чем каждый из кошмаров и следовавший в них по пятам голос. Взгляда любого из покоящихся на гранях глаз Лилиан при всём желании забыть не могла. Он парализовывал, намертво сковывал невидимыми цепями, пронзал собой, как игла пронзает тельце попавшейся энтомологу бабочки. Те глаза знали всё — как знал всё взывающий к ней голос. Могли ли они принадлежать чему-то общему, завлёкшему её в эту бесконечную западню?
Ответа не было.
По крайней мере, Лилиан ещё не удалось его найти.
При всей масштабности документов, к которым у неё был доступ, раздобыть конкретную информацию казалось просто нереальным. Источников было слишком много — в противовес отсутствующему порядку, который сохранился, разве что, в части, относящейся к шаманам (и то ввиду их немногочисленности). Спрашивать у Яги лишний раз не хотелось: в дрожь бросало лишь от одной мысли, что ей вот-вот предстояло выслушать — в лучшем случае — или пережить — в худшем, когда она сообщит директору новость, ради которой пришла. Узнавать об этом у других обитателей колледжа тоже не было особого желания. Она задала неправильные вопросы слишком многим, чтобы очередное проявление любопытства не сыграло с ней фатальную злую шутку. Поэтому, собственноручно лишившей себя возможности получить прямой ответ в ближайшее время, ей только и оставалось, что наспех штудировать всю попадавшуюся в руки информацию, среди которой нельзя было найти ничего, хотя бы отдалённо напоминавшего предмет из сна.
Если нечто подобное вообще могло существовать даже в шаманском мире — Лилиан пыталась сохранять в себе крупицы здравого смысла и не отказываться окончательно от идеи, что кошмары действительно могли быть просто собой безо всякой мистической подоплёки.
Хотя, если учесть все обстоятельства её жизни, воплотившийся в реальность предмет из сна — далеко не самое сюрреалистичное происшествие, выпавшее на долю Лилиан за последние пару месяцев. С каждым днём всё сильнее терзала тревога ещё по одному, залежавшемуся в закромах души, вопросу.
Гето Сугуру.
Его смерть или же не-смерть, и весь тот ворох событий, которые они за собой повлекли. Известные скудные данные, совсем не сходились. Дата оглашённой Сатору гибели противоречила дню последнего входящего сообщения. То, насколько тщательно парень избегал разговоров о павшем от его руки друге, тоже не прибавляло уверенности.
Хотя — Лилиан приходилось признавать не самый приятный факт — не слишком она и пыталась разузнать у Годжо подробности. С неё вполне хватило и той реакции, шквалом обрушившейся после «лёгкого недопонимания», когда Сатору вполне закономерно, но от этого не менее неприятно заподозрил в ней шпионку, и следовавшего за этим происшествием. Да, разумеется, он извинился, и Лилиан даже искренне простила его, но тягучего илистого осадка, вязкой грязью осевшего в глубинах души, это не отменяло. Как и нельзя было отменить, вычеркнуть из памяти того животного ужаса, который ей пришлось испытать, оказавшись под властью чужой территории. Пережив в кошмарах десятки вариаций смерти, Лилиан без раздумий выбрала бы любую, кроме поглощения бесконечностью. Столкновение с поездом, ощущение, как тело рвут на куски — ничто в сравнении с пожирающей беспомощностью, помноженной на вечность.
Поэтому она и не лезла — пыталась вскользь увести диалог в нужное русло и замолкала ровно в тот час, как ей казалось, что на идеально гладком мужском лбу проглядывалась лёгкая вязь морщин. Она не нарывалась — во всей Японии можно было найти не так уж и много шаманов, готовых заступиться за неё, так что терять лучшего из них вовсе не хотелось. Вопросом, остался ли бы хоть кто-то на её стороне, ополчись против неё сам Сатору Годжо, Лилиан старалась не задаваться для собственного, пускай и мнимого, спокойствия.
В общем и целом, она не вызывала подозрений. По крайней мере, ей так казалось. По крайней мере, Лилиан хотела верить, что ей так не только кажется. По крайней мере… нет, она не верила даже в это.
Собственноручно похоронив надежды на вменяемый разговор с Сатору, она принялась искать обходные пути. Начала, разумеется, с молчаливого, непримечательного и полностью подвластного ей архива. В ту информацию о Гето, которая уже попадала в руки, просто невозможно было поверить. И Лилиан искала не только новые сведения, но и опровержение старых. Перерыла все полки от и до в попытках найти документы со вторым, известным лишь ей одной, именем. Тщетно. В её власти только и оставались, что иссохшаяся и необновляемая целую вечность папка о Гето-студенте, да ворох отчётов о его миссиях, объёмных и уже с десяток лет не имеющих ни для кого никакого значения.
Сугуру удавалось быть реальным и нереальным одновременно. С каждым минувшим днём он сильнее уподоблялся призраку, духу из городской легенды, выбравшемуся из кошмаров Безликому, с которым связывали разве что старые сообщения, да вонзившиеся в душу тонким лезвием слова о смерти. И с каждым прожитым днём Лилиан чувствовала себя помешавшимся фанатиком. Обезумевшей тёткой, с утра до ночи твердящей, что в зеркале ванны видит утопленницу-сестру. Словно накинув на себя мантию из чужих пересудов о шпионке и предательнице, она почти стала таковой.
I
Всё начиналось вполне невинно.
Случайно брошенный Кусакабе вопрос:
«Вы не подскажете, кто такой Гето Сугуру?»
Тогда был жаркий и настолько влажный летний день, что, казалось, если набрать в рот побольше воздуха, можно будет проглотить воду. Она сидела у небольшого, пересекавшего территорию колледжа ручейка в попытке ухватить хотя бы крупицу прохлады и рылась в свежих отчётах, когда над головой раздался приглушённый щелчок, и сигаретный дым едва ли не завис облаком в тяжёлом неподвижном воздухе.
— И как у тебя мозги не плавятся думать об этих отчётах? — Ацуя стоял на небольшом, выкрашенном в красный, мостике. На нём не было ни извечного плаща, ни, порой приходившего на смену первому, пиджака — только белая офисная рубашка с закатанными рукавами откровенно липла к взмокшему телу.
— Секрет прост, — ответила Лилиан, перекладывая листы в нужном порядке, — я не думаю.
Мужчина усмехнулся:
— Ишь, умная. Я начал так делать только спустя лет пять, как стал работать на колледж.
В целом, назвать Кусакабе неразговорчивым было никак нельзя: шаман всегда, с той или иной степенью безразличия и лености на лице, поддерживал диалог. Безропотно отвечал на вопросы: тут, видимо, сказывался опыт работы учителем. Однако сам беседу он начинал не часто, так что в тот день его можно было счесть неожиданно болтливым и, пожалуй, в особо приподнятом расположении духа.
Их разговор выпал на чудесный летний период затишья в работе, когда активность проклятий закономерно сходила на нет, а вечно пустеющая в самый неподходящий момент пачка сигарет в мужском кармане в кои-то веки оказалась полной. В общем, все звёзды сошлись, и последним, самым ярким огнём в созвездии «Лилиан и последняя капля» был факт, что утром именно того дня она безуспешно проверила последние досье в поисках нужного имени.
Поэтому в какой-то момент диалога вопрос о Гето Сугуру сорвался с губ сам собой и — ему бы утонуть в мелодичном журчании воды или повиснуть в вязком воздухе-патоке — добрался до адресата. Услышав имя, Кусакабе без лишней скромности выругался и разве что не сплюнул прямиком в ручей.
— Вспомни лихо, — пробурчал он, затягиваясь. — Последний человек, личным знакомством с которым я могу похвастаться. Столько проблем даже десяток проклятий особого уровня не доставит.
— Проблем? — Лилиан не поворачивала головы, вперив взгляд в играющие на воде блики. Боялась обернуться, боялась показать шаману свой слишком заинтересованный, слишком напуганный взгляд.
Она не верила в то, о чём однажды прочла в досье. Не верила, что человек, знакомый ей столько лет, был способен на массовое убийство. И поэтому она молчала, боясь задать уточняющий вопрос. Ведь если Кусакабе сам не озвучит страшного, быть может, появится шанс, что в досье написана ложь? Ведь может такое быть? Может?
И мужчина действительно не сказал о полуторе сотне людей, убитых в поселении. Он заговорил об ещё неизвестном ей и куда более худшем:
— Ты что, ничего не слышала про его Ночной парад ста демонов?
Лилиан медленно, с отчаянием, прикрыла глаза.
— Нет.
Ацуя хмыкнул:
— Наверное, это и к лучшему. Закончилось и закончилось. Спасибо, что живыми выбрались.
Больше он говорить не стал, а она не рискнула спрашивать. Радовалась уже тому, что шаман просто ответил, не задавшись вопросом, откуда ей вообще известно это имя. Хотелось верить, что ему действительно всё равно.
II
Услышанное не давало покоя.
Странно было бы надеяться, что случайный диалог прольёт свет на поглотившую в себя неразбериху. Глупо — верить, что вскользь упомянутый Парад развеет тревожные мысли, как вовремя произнесённая мантра рассеивает морок изгнанного проклятья. Слова Кусакабе ожидаемо стали новой горестной ношей; причудливым одеянием, многочисленные слои которого давили на плечи, будто норовя погрести в земле; очередным неупокоенным духом из догадок и опасений, следовавшим за Лилиан по пятам. И она даже не пыталась скрыться — наоборот, смело шагала навстречу, словно напускная уверенность могла обмануть поселившееся в глубине души отчаяние. Словно она знала, что делает, а не, подобно слепому новорождённому котёнку, наощупь изучала незнакомый и чужой мир, состоящий лишь из темноты.
И в следующий раз борьба с неведением привела её к студентам.
Она долго размышляла, прежде чем совершить этот шаг. Спрашивала себя не столько о том, правильно ли поступает, продолжая своё нелепое тайное расследование, а правильных ли людей выбрала для дальнейшего разговора. Идею обратиться к другим наставникам или заглядывавшим в колледж шаманам Лилиан отбросила сразу. С неё хватало и Кусакабе. Втянуть в обсуждение иных «взрослых» означало вероятность повысить риск возможных подозрений как минимум вдвое.
К счастью, магический колледж от того и получил своё название, что был предназначен для учащихся, а не учителей. Пусть тех и было не больше десятка. А если говорить о знакомых очевидцах Парада — то и того меньше.
— Мы не участвовали, — Панда лениво раскачивался на месте под жалостливый и монотонный скрип дивана.
— Лосось.
Они встретились через несколько дней после укоренившегося в голове разговора с Ацуя. Ровно в тот момент, когда Лилиан устала бороться с самой собой, и голос разума, всё слабее твердивший о небезопасности её изысканий, окончательно утонул в гомоне бесчисленных версий. Спрашивать студентов про Парад было нестрашно. Страшно — услышать их рассказ, подтверждавший уже и без того очевидные факты причастности Сугуру к одним из самых мрачных происшествий в мире шаманов за последнее десятилетие.
Всё произошло в общей гостиной, практически пустой, слабо освещённой парой расставленных по сторонам от дивана торшеров. Заходя внутрь, Лилиан ни на что не рассчитывала, будучи убеждённой в том, что, скорее, застанет внутри уснувшего в кресле сотрудника, нежели двух второгодок, увлечённо уткнувшихся в мобильные телефоны. Инумаки и Панда — она никогда бы не подумала, что может быть так рада отсутствию Маки — были идеальными кандидатами для предстоящего диалога. Если уж совсем не кривить душой, то Лилиан бы предпочла разговор с одним лишь Пандой, но надеяться, что более удачный вариант подвернётся в ближайшее время, не приходилось. Поэтому она начала издалека, расчётливо и планомерно сводя диалог к нужной теме, чтобы в какой-то момент беседа привела к:
— Но почему? — вопрос прозвучал так, словно после прожитых месяцев в мире шаманов Лилиан была убеждена, что здешних студентов ведут на убой при любом подвернувшемся случае.
— У учителя был такой план.
— Какой ещё план?
Панда пожал плечами. С учётом его габаритов движение выглядело несуразным и милым одновременно:
— Это всё из-за Юты.
— Тунец.
— Учитель, если так можно выразиться, не хотел подвергать его лишней опасности.
Странно. Если ей не изменяла память — а Лилиан могла поклясться, что так оно и было, — то по рассказам всех вокруг Юта никак не походил на того, кто нуждался в защите. Очередной протеже Сатору, которого тот закономерно вытянул из цепких лап старейшин с их безграничной любовью к узким замкнутым пространствам для упокоения («успокоения» — по их версии) душ, и который с завидной скоростью перекочевал из статуса «несмышлёное дитё» в «Шаман особого уровня. Второе место после Годжо Сатору».
Недоумение отразилось на её лице настолько явственно, что Панда сразу же уточнил, не дожидаясь очередного вопроса:
— Это всё из-за Сугуру Гето, — он не имел и толики понятия, насколько же сильно упростил Лилиан жизнь одной этой фразой. — Его интересовала особенность Юты… Хотя вернее будет сказать, что его интересовала Рика.
— Рика?