Экспозиция (2/2)
Tchaikovsky: symphony №4, Fa Minor. Op. 36
— Чайковский, первая часть. Пожалуйста, сразу с такта, где вступает весь оркестр, — репетиции перед концертом проходили в весьма напряженном темпе, не было времени на лишние разговоры. Гермиона встала за дирижерский пульт, разворачивая перед собой партитуру и подняв палочку. Замах руки, и по ауфтакту<span class="footnote" id="fn_35340866_3"></span> Грейнджер запели флейты. Она дошла до конца главной темы вместе с оркестрантами, но вдруг остановилась. — Нет, здесь больше волнения. Мы уже выучили эти ноты, я более чем уверена, что каждый из вас уже может сыграть наизусть. Так что пришло время думать не о нотах, а о музыке. Добавьте волнения, движения к десятому такту, а вот к двенадцатому чуть задержимся, хорошо?
Неподготовленному слушателю со стороны, наверное, и вовсе было не понять, о чем речь. Да Гермиона сама несколько лет назад тоже не поняла бы. О чем говорить, если она вовсе думала, что дирижер просто машет палочкой размер музыкального произведения? О, нет. Теперь каждое движение руки было как руна в заклинании. А руны нельзя было чертить бездумно.
В этом плане учеба далась слишком легко. Раз — и по жесту палочки вступает духовая группа. Два — и по этому взмаху должны вступить скрипки. Три — она уводит руки к корпусу, призывая оркестр играть тише. Грейнджер контролирует музыкантов так, словно они под проклятием Империуса. Но они всё ещё подчинялись без магии.
Держать целый оркестр в ежовых рукавицах, всё-таки, достаточно энергозатратно. Поэтому после репетиции Гермиона спускается со сцены уставшая, но довольная. Ощущение плодотворной работы всё равно стоит выше усталости.
— Да-а, мисс Грейнджер, такими темпами Чайковский будет им сниться, — на плечо Гермионы, стоило преодолеть последнюю ступеньку со сцены, опустилась рука директора. Седовласый Джейме редко навещал Гермиону, особенно на репетициях, только если нужно было сообщить о чем-то чрезвычайно важном.
— Вот когда я добьюсь хорошего вступления и качественного перехода на третью часть, тогда и перестану их мучить, — мягко улыбнулась она мужчине и прижала к груди партитуры. После активной репетиции руки устали, хотелось скорее опустить сборники хоть куда-нибудь.
— Я хочу поздравить вас, Гермиона. Вы один из самых юных дирижеров за последний век. Далеко не каждый смог достичь такого уровня. И… На вашем концерте будет присутствовать огромное количество меценатов. Скорее всего, после концерта вас также будут приглашать в самые дорогие рестораны Лондона, но… Я прошу, не поддавайтесь головокружительному успеху. Дайте себе время подумать, проведите вечер после концерта в уединении и спокойствии… Понимаете, о чем я? — директор в каком-то роде волновался за Гермиону как за собственную дочь, которой у него никогда не было. Несмотря на редкое общение, Гермиона прониклась к этому человеку искренней симпатией, и сейчас, кажется, поняла, что он имел в виду.
— Не волнуйтесь, сэр. Свой первый глобальный успех я планирую отпраздновать с родителями, — она мягко касается мужской руки, наблюдая за тем, как в углах старческих глаз собираются улыбчивые морщинки.
— Между прочим, мисс Грейнджер… Полный аншлаг. Билеты распроданы даже в ложи самого высокого класса. Каждый хочет посмотреть на эту волшебницу, приручившую оркестр, — Гермиона улыбается немного натянуто, слыша прозвище. Его дали ей после победы в первых международных конкурсах.
Тогда «Пророк» изошелся ядом, обвинив Гермиону в нарушении Статута о секретности. Разумеется, Гермиона ни разу не использовала магию на сцене. Но в магловском мире прозвище всё равно прижилось, заставляя Гермиону каждый раз вздрагивать при его упоминании. Ведь люди не понимали, насколько они близки к истине.
Джейме улыбнулся и кивнул, дав понять, что такой ответ ему нравится. Эта практически отеческая забота вызывала благодарность. Здесь, в Альберт-холле, Гермиону приняли хорошо, позволяя работать над желаемым репертуаром уже довольно продолжительное время.
Наконец, она ушла в свой небольшой кабинет, чтобы сбросить партитуры в сумку и воспользоваться парой заклинаний, снимающей физическую усталость, пока никто не видел.
Теперь можно было возвращаться домой.