57. ночь правды (1/2)

Гермиона летела с головокружительной скоростью вниз по бездонному колодцу.

Звенящая тишина давила на барабанные перепонки.

Ведьма вытянула руки в стороны, чтобы попробовать измерить ширину колодца, но кончики пальцев не ощутили под собой ничего, кроме пустоты.

Внезапно вокруг неё начал сгущаться плотный туман, окутывая непроницаемым коконом.

Гермиона нахмурилась, вглядываясь в непроглядную сизую пелену.

И вскрикнула от неожиданности — туман начал обретать очертания, будто оживая.

Полупрозрачные, серебристо–сизые космы сплетались в знакомые или до боли родные лица и фигуры, оживляя в замершей памяти давно минувшие события.

До слуха ведьмы доносились обрывки яростных криков, нежного шёпота, резких обещаний и причиняющих боль признаний.

Память обрушилась на неё неконтролируемой и неиссякаемой лавиной воспоминаний.

То, что она хотела вспомнить и навсегда сохранить в памяти.

За что она просто обязана была отомстить.

Гермиона захлёбывалась воздухом и слезами от ужаса, тоски, злости, отчаяния, ненависти и чувства несправедливости.

Осознание того, что с ней происходило, пока она жила, не принадлежа себе, не осознавая происходящего и без какой–либо возможности повлиять на разворачивающиеся события — било наотмашь, лишая тех ничтожных крупиц самообладания, которые ещё оставались.

И она кричала, срывая голос, извиваясь всем телом в воздухе, в попытке освободиться от ослепляющей боли.

Нутро колодца начал заливать мертвенно–зелёный свет, который, мерцая глубоко внизу, приближался стремительно и неотвратимо.

Гермиона, в ожидании неминуемого падения, зажмурилась и постаралась сгруппироваться, чтобы хоть немного смягчить удар.

И сияние поглотило её, рассеивая туман без остатка и возвращая в реальность.

***

Гермиона вскинулась в крепких объятиях Малфоя с резким вздохом, распахнув глаза и разинув рот в беззвучном крике.

Вцепившись ледяными пальцами в его предплечья, она заозиралась по сторонам.

Сейчас глаза Гермионы были безумны, а прежде спокойное и расслабленные черты лица исказила гримаса гнева.

— Ми? — обеспокоенно позвал Драко, мягко убирая кончиками пальцев с её виска непослушный локон и внимательно вглядываясь в золотисто–карие радужки:

— Что случилось? Ты кричала, а потом потеряла сознание…

Сфокусировав взгляд на его лице, Грейнджер проговорила тихим надтреснутым голосом:

— Как долго я была в отключке?

— Не более пяти минут. Всё произошло слишком стремительно, — отозвался Драко, крепче прижимая хрупкое тело и продолжая рассматривать её испытывающим взглядом.

— В тебе что–то неуловимо изменилось…

— Верно! — Гермиона утвердительно кивнула кудрявой головой, едва заметно нахмурившись:

— Память вернулась ко мне, Драко. И теперь я в ярости.

Так. Отпусти меня! — деловито скомандовала Гермиона, выпутываясь из плена его рук и, быстро поднявшись наноги, принялась задумчиво измерять шагами спальню.

Драко, спрятав выжидающую усмешку, с готовностью подчинился, поудобнее устроившись среди мятых, чуть влажных от её соков, простыней и разбросанных в беспорядке подушек. Он с удовольствием принялся наблюдать за тем, как с каждым движением и поворотом кудрявой головы… Гермиона возрождалась, собирая себя по крупицам и фрагментам воедино.

Без права на ошибку и промедление. Яростно и ослепительно ярко.

Он смотрел на неё так, будто эта стремительная, напряжённая и чертовски разъярённая кудрявая ведьма –было единственным в мире чудом света.

К чёрту Семирамиду и Галикарнас. У него есть нечто поистине великолепное и потрясающее своей красотой!

Сейчас перед ним была та самая Гермиона, которую он сначала ненавидел до зубовного скрипа, затем боялся до дрожи в коленях, а потом полюбил каждой клеткой своего тела, пустив её по своим венам, позволив заменить кровь.

Погасшее Адское пламя, которое слишком долго тлело и не имело возможности разгореться, теперь ревело внутри неё, отражаясь в золотисто-карих радужках.

В каждом движении маленького, но такого сильного тела читалась напряжённость и готовность к действию и, если потребуется, к противостоянию всем, кто посмеет встать на её пути.

Продолжая мерить шагами комнату, ведьма сложиларуки на груди. Прищурившись и размеренно покачивая головой, она будто соглашалась со своими мыслями и чувствами. Её грудь вздымалась так быстро и прерывисто, что ему показалось, что ещё чуть–чуть и Грейнджер просто захлебнётся воздухом.

— О чём ты думаешь? — тихо поинтересовался Драко, медленно перекатившись на бок и подперев голову ладонью, — я могу помочь? Быть может, тебе нужна какая–то дополнительная информация?

Она прервала свой забег по комнате также резко, как и начала. Медленно развернулась к Малфою лицом, заинтересованно склонив голову к плечу.

В это мгновение она была так похожа на озадаченную и заинтересованную добычей низзлу, готовую вот–вот броситься вперёд в опасном прыжке, что Драко прикусил щёку изнутри, чтобы не рассмеяться и не обидеть ведьму своей реакцией.

Сейчас было необыкновенно важно, чтобы она открылась перед ним полностью и поняла, что Драко — тот, кому можно доверять безоглядно и полностью.

— Мне будет нужна твоя помощь во всём…– выдохнула Гермиона, вглядываясь в серебристо–голубые радужки.

Драко видел, как разгорается румянец на нежных щеках, бешено пульсируют её зрачки, затапливая собой радужку и резко сжимаясь до размера игольного ушка, слышал, как тяжело и возбуждённо она дышит…и, Мерлин свидетель, как же это было красиво!

— Для тебя всё, что угодно, госпожа моя…– в какой–то момент перестав отдавать отчёт своим словам, выдохнул Драко, резко садясь на постели и протягивая к ней руки.

Раньше Малфой посмеивался над этим обращением Люциуса к матери. Считал его слишком высокопарным и пафосным, как и всё, чем окружали себя Малфои.

И только сейчас, в эту самую минуту, он понял, что в обращении «моя госпожа» не было ничего искусственного или наигранного.

Не было фальши. Осталось только безмерное, безоглядное почтение.

К женщине, которая достойна такого обращения. К её сути, которая не требовала каждодневного подтверждения. К огню, который горел в её груди, согревая нежным касанием или сжигая всё живое до тла.

Её он мог назвать так без сомнений. Теперь, да.

И Гермиона подалась вперёд, едва заметно замешкавшись.

Позволила его рукам снова обвиться вокруг себя, оседлала его бёдра, прильнула всем телом, вплетая пальцы в светлые пряди и едва слышно выдохнула в приоткрытые губы Драко, будто доверяя самую страшную тайну:

— Кажется, я сошла с ума в эту самую минуту, Малфой. Мои мысли пугают меня…

Он посмотрел в её безумные судорожно блестящие глаза долгим, жадным взглядом.

Кажется, что и сам Драко в это мгновение балансировал на тонкой грани между безумием и безудержной жаждой поглощения её без остатка.

— Я сойду с ума вместе с тобой, сгорю за тебя, если только прикажешь…

Гермиона прерывисто выдохнула, смущённая таким откровенным, обнажающим чувства признанием. И хотела было отпрянуть, но Малфой удержал её на месте, мягко надавив ладонями на лопатки.

— Нет…только так. Не смей стесняться меня. Только моя. Вся моя.

Последние слова, он выдохнул едва различимым горячим шёпотом прежде, чем накрыть губами её губы, увлекая в жадный ищущий поцелуй и обнимая так крепко, будто хотел втереть Гермиону себе в рёбра.

***

Вечерний Лондон за высокими, затемнёнными чарами, окнами Министра Магии перетекал огнями — холодными, отчуждёнными точками в бездне. Внутри же дома царил слишком идеальный, будто искусственно созданный уют.

Просторная кухня, воплощение современного минимализма, была наполнена густым ароматом шафрана, белого вина и сливочного масла.

Под томные, обволакивающие переливы саксофона из новенького волшебного приемника Оливер покачивал бёдрами у плиты, с почти медитативной точностью помешивая кремовое ризотто.

Шелковая пижама глубокого индиго, стоившая как годовой доход мелкого клерка, обволакивала тело мягкими волнами, оставляя возможность двигаться свободно и при этом ощущать себя укутанным в овеществлённый комфорт.

Босые ноги чувствовали тепло кафеля под собой. На мгновение он позволил себе закрыть глаза, растворившись в музыке и ритуале готовки — редком островке безмятежности в бурном океане его жизни.

Тень, возникшая в дверном проеме, разрушила этот хрупкий момент гармонии мгновенно и совершенно варварски.

Теодор стоял, впившись взглядом в спину Оливера.

Огонь пятнадцатилетнего, густого, как смола огневискигорел в его желудке, притупляя страх, разжигая ярость и тупую, не отпускающую боль, что стала его постоянным спутником с того самого мгновения, когда Оливер оборвал все нити между ними своим слишком честным и безапелляционным признанием в безразличии.

Ради этого рыжего выскочки Коэна, чья ухмыляющаяся физиономия теперь постоянно маячила перед глазами, едва Нотт закрывал глаза в надежде найти покой хотя бы на мгновение.

Тео был бледен, как полотно смерти, но одет был безупречно.

Чёрное дорогое сукно — последний бастион достоинства. Запах изысканного одеколона «Ночной Дракон» отчаянно боролся с едким шлейфом выпитого огневиски.

— Привет! — голос Теодора прозвучал нарочито ровно, но хрипотца на последнем слоге выдала и алкоголь, и тщательно сдерживаемое напряжение: — Непривычно видеть тебя в таком… домашнем состоянии. Ожидаешь рыжего нюхлера? Разве он ещё не на поводке?

Слово «нюхлер» он выбросил с ядовитой небрежностью, как давно отточенное оружие.

О’Риордан вздрогнул. Почти незаметно, но ложка в его руке дрогнула, нарушив плавный ритм помешивания. Плечи под дорогим шёлком напряглись, как натянутая струна.

Он обернулся через плечо медленно, с преувеличенной ленью, будто отмахиваясь от назойливого насекомого. Его жёлтые, как у дикой кошки, глаза скользнули по фигуре непрошеного гостя — от всклокоченных, темнее лондонской ночи за окном, волос до безупречно начищенных туфель.

Безразличие в этом взгляде было ледяным, иссушающим душу. Он задержал его на лице Тео на долю секунды — искал следы былой привязанности, слабости, но нашёл лишь застывшую ненависть и алкогольную муть.

Презрительно поджав пухлые губы, Оливер вернулся к ризотто. Его движения стали резче.