56. больше не... (1/2)
Джинни, сгорбившись, сидела на потёртом деревянном стуле за большим круглым столом.
Отстранённо теребя в чуть дрожащих пальцах линялый фантик от давно съеденной конфеты, она невольно задумалась, глядя прямо перед собой.
Когда именно это произошло?
Когда она противопоставила себя семье? Сначала мысленно, а затем уже в открытую?
Тогда, когда поняла, что в её жизни не произошло желанное всеми «долго и счастливо» и «любовь до гроба» с одним человеком или когда засомневалась в постулате, что родители правы далеко не всегда?
А может тогда, когда душой и сердцем потянулась к тому, кто никак не подходил на роль мужа и отца для её детей?
Детей…
Джинни горько фыркнула и часто заморгала, отгоняя непрошенные слёзы.
Теперь сложно понять.
Тяжело вздохнув, она подняла голову и медленно обвела взглядом окружающее её пространство.
Кухня в Норе была пропитана запахом свежеиспечённого печенья, травяного чая и маминого мятного эликсира для рук.
Когда-то её согревали одни лишь мысли о возвращении домой.
Когда-то. Но не теперь.
Сейчас привычный уют тонул в волнах ярости, которые захлёстывали тесное пространство. Посуда громыхала в раковине, словно подчёркивая накал страстей, а старые часы в углу тикали с раздражающей размеренностью, будто насмехаясь над разгорающейся бурей.
Мать стояла у плиты — её лицо, обычно улыбчивое и ласковое, сейчас было искажено гневом: щёки пылали багровым, глаза сверкали, как раскалённые угли, а руки, сжатые в кулаки, дрожали от едва сдерживаемой ярости. Небрежно завязанный фартук, испачканный мукой, натянулся, когда женщина резко подлетела к дочери, склонившись над ней и тяжело дыша.
В какой-то момент Джиневре показалось, что мать вот-вот её ударит. Подавив желание прикрыть голову руками, она медленно расправила плечи и подняла голову, встречая взгляд Молли глаза в глаза.
— Ты хочешь мне что-то сказать, мама? — рыжая бровь Джинни дёрнулась, а в вопросительные интонации всё-таки просочился сарказм, — как я понимаю, ты разочарована, но…
— Ты — идиотка! — прошипела миссис Уизли, не глядя хватая со стола свиток с магическим указом о расторжении брака между Джинни и Гарри, где уже стояла аккуратная подпись её дочери — теперь уже просто Уизли, бывшей миссис Поттер.
Осталось лишь попросить Гарри подписать указ и…закончить этот фарс.
— Как ты посмела, как додумалась, дочь?! — голос Молли сорвался на крик, высокий и резкий, как треск ломающегося высохшего дерева.
Она со всего размаху впечатала ладонь в столешницу перед Джиневрой:
— Ты разрушила идеальный брак своими собственными руками! Бросила Гарри, мальчика, который любил тебя, который спас нас всех, ради… ради этого негра?! Меченого слизеринца! Ты опозорила нас всех!
Стараясь, чтобы голос не дрожал от едва сдерживаемой ярости, Джинни процедила, не отрывая пылающего взгляда от разъярённого лица:
— Не смей говорить так о Блейзе, мама! Он давно искупил свои грехи! — зелёные глаза опасно сузились, а лицо побледнело от гнева. — Ты прекрасно знаешь, что прошлое Блейза осталось в прошлом и ты знаешь, кто он и чем занимается! Сейчас именно ты занимаешься клеймением!
Джинни сглотнула, опуская глаза и её голос упал до шёпота:
— И за Гарри я вышла только потому…что так было нужно. Потому что от меня этого ждали и требовали…я никогда не любила его.
Молли ахнула, её рука взлетела к груди, словно Джинни вонзила в неё нож. Женщина картинно пошатнулась, отступая на шаг. Сейчас в её глазах было столько ненависти, что, казалось, она вот-вот испепелит дочь взглядом.
— Никогда не любила?! — взревела она, её голос дрожал от переполняющих её эмоций:
— Ты клялась ему перед алтарём, Джинни! Ты обещала быть с ним, а теперь плюёшь на всё ради какого-то… какого-то надменного слизеринского подонка, который видит в тебе очередную игрушку?! Как ты могла? Неужели ты не понимаешь, что предаёшь семью?! Рон в тюрьме. Опозорен и поруган отчасти благодаря этому ублюдку, а что же ты?! Ты уходишь к нему от законного мужа?! Это немыслимо!
Джинни резко выдохнула, отшатнувшись.
По щекам потекли слёзы, но она тут же смахнула их тыльной стороной ладони.
Резко вскочив на ноги, так, что стул с громким стуком ударился об пол, Джиневра прерывисто заговорила и её голос звучал ещё резче, едва ли не срываясь на визг.
— Предала семью?! — выкрикнула она, пробегавшись дрожащими пальцами по лицу: — Что ты называешь предательством, мам?! То, что я в конце-то концов перестала притворяться и жить так, как хотят другие, но не я?! Я задыхалась в этом браке! Гарри не видел меня, мы почти не разговаривали, я была для него просто… трофеем, который он завоевал! А Блейз… он любил меня всё это время, даже когда я была замужем! Он смотрит на меня так, будто я — его единственная в этом мире, и я не собираюсь отказываться от него ради твоих представлений о чести и том, как положено жить!
Молли с силой ударила кулаком по столу, заставив чашки подпрыгнуть, а чай пролиться на скатерть. Её лицо стало багровым, а голос — хриплым от гнева.
— Честь?! — рявкнула она, её глаза сверкнули, как у разъярённой львицы. — Что ты знаешь о чести, если бросаешь мужа ради какого-то богатенького слизеринца, который, небось, рассказывает всем вокруг, как наставил рога Избранному? Ты хоть представляешь, что скажут люди? Что подумают твои отец и братья, когда узнают, что их сестра спуталась с этим… этим мерзавцем?! Да что с тобой, дочь? Ты могла бы иметь семью, детей, а вместо этого…
— Детей?! — перебила мать Джинни и её голос все-таки сорвался на крик, полный боли и истерического веселья:
— Ты знаешь, что я бесплодна, мама! Я никогда не смогу иметь детей, и Гарри никогда не упускал шанса напомнить мне об этом! Я лишь сломанная кукла в его глазах. Вещь, которая не реализует своего функционала!
Молли задохнулась, её глаза расширились, а рука задрожала, словно она хотела ударить, но вместо этого пальцы вцепились в спинку стула, побелев от напряжения.
Её голос стал тише, наполнившись отвращением:
— Бесплодна или нет, ты была женой самого Гарри Поттера! — прорычала она, её глаза наполнились слезами, но ярость не отступала:
— Ты могла быть счастливой, могла построить жизнь, но вместо этого ты выбрала позор! Этот Забини использует тебя, Джинни, и когда он наиграется, ты останешься одна, без мужа, без семьи, без ничего!
Джинни стиснула зубы, её лицо скривилось — слёзы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки, и она больше не пыталась их стереть.
— Хватит, мама! — выкрикнула она, сжимая ладони в кулаки: — Я не бездушная кукла, чтобы жить по чужим правилам! Я любила Блейза с одиннадцати лет, и я не собираюсь отказываться от него только потому, что вы или кто-либо ещё видит в нём врага! Ты можешь ненавидеть меня, можешь вычеркнуть из семьи, но я не вернусь к Гарри, к жизни, где я была одинока и никому не нужна!
Молли замерла, её лицо побледнело, а глаза наполнились слезами гнева и разочарования, переполняющих всё её существо.
Миссис Уизли выпрямилась. Её голос звучал холодно, словно лёд, и каждое слово — как удар.
— Тогда убирайся к чёрту, Джинни, — отчеканила Молли, резким движением руки, указав своей единственной дочери на дверь: — Беги к своему Забини. Но не смей возвращаться, когда он бросит тебя. Не смей просить прощения, когда поймёшь, что натворила. Ты больше мне не дочь! Ты — позор семьи.
Джинни судорожно всхлипнула, прикрыв рот рукой.
Внутри всё похолодело, а слова застряли в горле колючим комком, мешая дышать.
Медленно развернувшись на каблуках, Джиневра на негнущихся ногах зашагала в указанном матерью направлении, глядя невидящими глазами перед собой.
Только прикрыв за собой дверь когда-то родного и любимого дома, она ощутила, что всё ещё сжимает в ладони потрепанный, влажный от её пота и слёз, конфетный фантик.
— Вот ваше приданое, мисс…ни в чём себе не отказывайте…– тихо прошептала Джинни и, покачиваясь, побрела к границе аппарации.
Туда, где её неизменно ждали. Даже босой…
***
Гарри любил ночь за то, что она умела обнажать истинные чувства и дарила кратковременную передышку.
Передышку от необходимости думать сразу и за всех, от необходимости носить нужную и уже накрепко приросшую к лицу маску.
В особенности, Гарри любил лунные ночи, засиживаясь глубоко за полночь на веранде и наблюдая медленное передвижение небесного светила по усыпанному звёздами чернично-фиолетовому небу. Это успокаивало и без того встревоженную душу, будто ничто иное не казалось Гарри настолько умиротворяющим. Его сердце постепенно выравнивало ритм и холодный пот, пропитавший рубашку, переставал его беспокоить. Ненадолго, но Гарри хватало даже таких крошечных мгновений.
Ни сил, ни желания двигаться с места у Поттера не было. Он сбился со счета после сто восемьдесят шестой минуты очередного часа, когда свет луны все же просочился сквозь щели в тяжёлых портьерах, рисуя серебристые полосы на паркете.
Его дом, некогда полный смеха и тепла, теперь казался пустой оболочкой, эхом прошлого, которое он не в силах был вернуть. Воспоминания душили его так сильно, что Гарри неосознанно жадно дышал, в попытках ухватить ещё немного воздуха.
Вытянув перед собой ноги, он прикрыл глаза, не в силах справиться с тяжестью, что так ощутима давила на них. Дрожащей рукой он машинально поправил сползающие на кончик носа очки.
Всё казалось Гарри невыносимым, неподъемным и давящим. Судьба, что так благоволила ему в школе, теперь словно выставила счет. И Гарри не был в состоянии его оплатить.
Лавина воспоминаний утягивала его в бездну. Гарри распахнул глаза, прерывисто дыша, он пытался прогнать пелену горьких слёз. Разве могла душа так страдать?
Кривая ухмылка на его лице наверняка со стороны выглядела пугающе. Гарри подумалось, что бравый Аврор, герой магического мира не должен так улыбаться, но он им себя и не ощущал уже слишком долго. Он не знал, осталось ли ему место в этом мире.
Мальчик-который-выжил больше не понимал, зачем он выжил.
В чертогах своих переживаний Гарри бродил в полном одиночестве. Он чертовски устал. Его разум был похож на заброшенный замок, где руины хранили ускользающее тепло прошлого.
Он вновь, будто наяву, видел Рона и Гермиону — их лица, совсем юные, почти детские.
Слышал смех Уизли и его нелепые шутки, которые разряжали даже самые мрачные моменты; вновь и вновь вспоминал безапелляционные отповеди Гермионы, которыми она могла вправить мозги всего лишь за пять минут.
Вспоминал их посиделки у озера и как подруга закатывала глаза на их с Роном лень, а Уизли подбрасывал камешки в воду, ворча о домашних заданиях.
Эти воспоминания были такими яркими и такими мучительно тёплыми, что грудь сдавило от щемящей боли.
На каком-то отрезке пути их дружба истончилась.
С ними произошла жизнь.
Рон погрузился в осознание себя и преодоление проблем самого разного и неожиданного толка, Гермиона в свои реформы в Министерстве, а Гарри… Гарри утонул в работе, в бесконечных рейдах, в попытке доказать, что он всё ещё нужен миру.
Его мысли скользнули к Джинни, и сердце сжалось сильнее. Вот же она — рыжие волосы, горящие в лучах солнца, её смех, дерзкий взгляд, который всегда заставлял его чувствовать себя на своём месте.
Их супружеская жизнь начиналась как сказка: тихие вечера у камина, её тёплые руки, обнимающие после тяжёлого дня, неспешные разговоры и ощущение, что впереди бесконечное и безоблачное счастье.
Но в какой-то момент счастье начало ускользать как песок сквозь пальцы и, незаметно даже для самого себя, Гарри потерял её, начав воспринимать Джинни, как данность.
Постепенно забывая, как добивался её внимания и обещал излечить все раны.
Он был невнимателен, слишком поглощён своими демонами, своими рейдами, своими кошмарами.
Самим собой.
А она смотрела на его метания и остывала. Остывала к нему окончательно, чтобы однажды уйти, не оглядываясь.
Вот…кажется…и всё.
Гарри закрыл глаза, чувствуя, как слёзы жгут веки. Он ненавидел себя за это — за то, что не ценил её, за то, что позволил всему этому случиться.
Он так старался везде успеть, но не преуспел нигде, оставшись один на собственноручно сожженном пепелище.
Мысли внезапно прервал другой образ, резкий и болезненный, как поставленный удар в солнечное сплетение.
Драко Малфой и их недавний разговор в кабинете эхом отзывался в голове. Гарри почувствовал, как стыдливая краска постепенно заливала лицо.