3. Временные трудности (1/2)

Как и любая история, моя начиналась на легких и беззаботных нотах, когда я, еще ничего не подозревающий, думал, что мои импульсивные поступки никогда мне не аукнутся. Даже уход от Дурслей обернулся большими проблемами, хотя я, конечно же, ни о чем поначалу не подозревал. В тесной ванной на втором этаже висело старое круглое зеркало. Из его мутной глубины на меня смотрело отражение побитого маглами подростка. Лицо «украшали» наливающиеся фиолетовым синяки, рука пугающе опухла, а ребра отзывались резкой, колющей болью при каждом вдохе.

На самом деле, чем больше я бывал в домах волшебников, тем отчетливее замечал различия с домами простых людей. Конечно же, внешнее сходство имелось, но что отличает дом мага от жилища человека, не имеющего ни малейшего представления о магии? Первое, что приходит на ум — камины для перемещения. Каково же было мое удивление, когда я впервые узнал об этом! В волшебных домах такие камины были не у всех: чаще всего они находятся в гостиной, но это удовольствие достаточно дорогое. На его обслуживание, а также подключение к Сети летучего пороха уходит приличная сумма галеонов.

Не все могут себе такое позволить.

В ванной дома Эвана я заметил еще одну вещь: кран. В доме Дурслей их было два — один для холодной воды, другой для горячей. У Эвана же он был один, и я с некоторым недоумением смотрел на него несколько секунд, прежде чем с некоторой опаской им воспользоваться. Ванная комната была совсем крошечной, и сама ванна едва в ней помещалась. Под ногами вместо привычного ковролина лежал мягкий пушистый коврик.

Я покрутил кистью руки и поморщился от боли. На полу эльф оставил несколько полотенец и сложенную одежду, не задерживаясь ни на секунду. Впрочем, я едва ли заметил это крошечное существо, сидя в ванной с поджатыми коленями под горячими струями воды.

Все болело и ныло.

Я и раньше убегал от Дурслей, но никогда — навсегда. «А если мне придется вернуться? Мне нельзя тут оставаться, как бы ни хотелось. Наверное, нужно снять комнату в «Дырявом Котле», — думал я, сидя под струями воды, наблюдая, как прозрачные капли, смешиваясь с грязью и едва заметными разводами крови, медленно скатываются по ноге к сливу. Сама мысль о возвращении к маглам — вызывала удушливую волну тошноты, смешанную с ядовитой злостью.

Не имей я другого выхода, наверное, пришлось бы остаться у них, и Дадли, наверняка, вдоволь потешился бы за мой счет. Я буквально видел его поросячьи глазки, сияющие от злорадства при виде моего возвращения.

Вздохнув, я откинул голову назад, подставляя лицо под обжигающие струи воды. Дыхание перехватило.

«Нужно написать Рону и Гермионе, — подумал я, и эта мысль принесла слабую, болезненную надежду. — Я просто не мог больше это терпеть. Еще чуть-чуть дело дошло бы до выброса и тогда меня бы наверняка исключили из школы, а теперь… теперь всё кончено».

Я представил лицо Гермионы: она наверняка придет в ужас от того, что я сбежал. Она тут же бросится листать Конституцию в поисках оправдательного прецедента и закона позволившего бы мне жить здесь, в волшебном мире, а не у маглов. Рон же, скорее всего, пришел бы в восторг от моего поступка и устроил бы вечеринку…

«Они поймут, — упрямо повторил я про себя, смывая остатки липкого страха. — Рон знает, кажется, он ненавидит Дурслей больше чем я, а Гермиона… она просто знает всё на свете. Они не оставят меня одного, даже если Министерство магии решит вернуть меня обратно».

Одежда принесенная эльфом оказалась мне велика. Рукава рубашки болтались, я попробовал закатать их, но от малейшего движения они снова возвращались в исходное положение. Штаны тоже спадали, но у них были удобные завязки.

Я немного растерянно уставился на пустое место где раньше лежала моя одежда: грязная, явно поношенная, сильно растянутая, порванная в нескольких местах футболка и такие же джинсы.

Наверное, эльф забрал.

Спустившись вниз, постоянно поправляя сползающие рукава, я нашел Эвана в гостиной. От смущения щеки покрылись румянцем. И я весь будто бы съежился от неловкой обстановки. Эван сидел на том же самом кресле, где я видел его в последний раз, расслабленно откинувшись на спинку, с бокалом алкоголя в правой руке. Его намокшие волосы растрепались, а на рубашке остались мокрые следы от капель дождя.

Уставившись куда-то в стену, Эван казалось глубоко задумался и не особо обратил внимание на моё присутствие.

— Спасибо… — пробормотал я.

— Тебе нельзя здесь оставаться.

— Да.

— Но идти тебе больше некуда.

— Да.

— И из всех вариантов ты пришел именно ко мне. Поттер, ради Цирцеи, почему я?!

— Потому что ты - единственный вариант который у меня был. Я не умею аппарировать, тот портал был моей единственной надеждой, — тихо ответил я. — И ты единственный, кто не побежит докладывать Дамблдору.

Эван издал короткий, сухой смешок, больше похожий на кашель. Он медленно перевел взгляд на меня.

— Ты слишком высокого мнения о моей добродетели, Поттер. Или слишком низкого — о моём здравом смысле. Ты хоть понимаешь, что если авроры нагрянут сюда, я отправлюсь в Азкабан за похищение быстрее, чем ты успеешь вымолвить «Экспеллиармус»? Никто не поверит, что ты находишься здесь по собственной воле. Так почему я? — повторил он тише, и на этот раз в его голосе проскользнула странная, почти опасная нотка. — Неужели ты думаешь, что я настолько глуп, чтобы рисковать всем ради… тебя?

Я посмотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда.

— Я не знаю.

Эван долго молчал, всматриваясь в моё лицо, словно пытался отыскать в нём признаки безумия или, хотя бы, тени лжи.

— Что насчёт твоих поместий? — наконец спросил он, и в его голосе прозвучала холодная проницательность. — Ты хоть представляешь, какими активами владеешь, или твой горизонт ограничен школьными принадлежностями и сейфом в Гринготтсе?

Я почувствовал, как к горлу подкатывает комок.

— У меня нет других домов, — отрезал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Эван издал короткий, лишенный веселья смешок.

— Какое удручающее зрелище. Ты — последний из рода, и ты же — самый неосведомленный. Твои предки, Поттер, не просто копили золото. Раньше в их поместьях устраивали закрытые приёмы. и выставки. Поттеры славились не только своими артефактами, но и уникальным «фарфором Поттеров» — особым сортом костяного фарфора. Его ценили коллекционеры по всему Соединенному Королевству. А ты, похоже, даже не держал в руках ничего дороже школьных приборов.

Я промолчал, чувствуя, как лицо обжигает стыд. Эта крупица информации о фарфоре — такая бытовая и, в то же время, аристократичная — ударила больнее, чем рассказы о приключениях моих родителей. Моя семья была живой, у них были вкусы, традиции, выставки… а я знал лишь их имена на надгробиях.

И то они ограничивались лишь именами моих родителей.

— Почему я не могу остаться здесь? — я поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза, отбросив гордость. — В сентябре я уеду в Хогвартс. Тебе нужно потерпеть меня всего чуть больше месяца, а потом я исчезну на целый год.

Эван замер. Он не сводил с меня глаз, и я видел, как в его голове крутятся шестеренки, просчитывая риски. Он смотрел на меня не как на «Мальчика-Который-Выжил», а как на досадную, но неизбежную переменную. Он медленно поднес бокал к губам, допил остатки обжигающей жидкости и с тяжелым вздохом опустил руку на подлокотник. Звук вышел окончательным, как приговор.

— Ладно, оставайся. К черту всё, Мордред с тобой, — сказал он, и в этих словах было больше усталости, чем злости. — Ты абсолютно, феноменально невыносим, Поттер. Иди с глаз моих, пока я не передумал.

Желудок громко заурчал.

Наши взгляды встретились.

Повисла неловкая пауза.

***

Маглорождённых не принимали по нескольким причинам. Первой был страх — глубокий, пронизывающий, затаившийся в самых истоках магического сообщества. Это был страх за себя и свою семью. Ни одному волшебнику не пришло бы в голову пойти к маглам и раскрыть им тайну магии, а тем более — привести магла на свою территорию. В большинстве своём волшебники считали себя высшей формой жизни. И, хотя маглорождённые маги, попадая в этот мир, тоже постепенно проникались этим высокомерием, некоторым всё же хватало смелости попытаться рассказать своим старым друзьям о существовании волшебства. Таких смельчаков немедленно вычисляли сотрудники Министерства Магии. Нарушителям выносили первое из трёх предупреждений. Третье становилось роковым: после него осуждённому ломали палочку и полностью стирали все воспоминания о магическом мире.

Второй причиной являлось постоянное желание «новичков» изменить устоявшийся жизненный уклад волшебного общества. Не все чистокровные маги были закоренелыми консерваторами — многие стремились к открытиям и совершали их в самых разных областях. Магическое общество не стояло на месте, однако маглорождённым, привыкшим к стремительному развитию технологического мира, прогресс казался слишком медленным. Конечно, и среди «новеньких» находились те, кто не поддерживал радикальные реформы, но, чаще всего, именно выходцы из семей маглов становились катализаторами перемен. Они все больше пытались сделать их дом похожим на магловский мир, в котором практически не было магии.

Многие считают, что основная цель работы Министерства — не допустить, чтобы маглы узнали о существовании волшебников, но это далеко не так. Министерство исполняло роль правительства и охватывало все сферы жизни страны, чтобы та процветала, а жители были довольны. Как и в любом другом обществе, довольных всем никогда не было и не будет. Всегда найдется тот, кому все не по душе.

Альбус Дамблдор был таким человеком в какой-то степени.

Именно поэтому он оказался в самом сердце магического правосудия. Всё, что он делал, было продиктовано лишь стремлением исцелить этот мир, избавить его от вековой вражды.

Он видел, на какие жестокости способны маглы, когда ими правит страх перед неизведанным и слепое незнание. Он не питал к ним ненависти — лишь бесконечную жалость. В его мечтах не было места войне или господству; он грезил о дне, когда два мира смогут протянуть друг другу руки. Если бы он только мог сорвать пелену с их глаз и показать им величие магии не как угрозу, а как дар… всё могло бы пойти по другому пути.

Зал заседаний Визенгамота подавлял своим величием: это было круглое помещение колоссальных размеров, где каждый камень казался пропитанным вековой историей и тяжестью принимаемых решений. Высокие арки уходили прямиком вверх к стеклянному куполу.

Центральное место на полу занимала грандиозная мозаика — сияющая золотом буква «М», символ незыблемой власти Министерства. Стены были украшены барельефами, которые, казалось, оживали при свете. Каменная резьба плавно перетекала в невероятную фигуру Правосудия — безликую, беспристрастную богиню с повязкой на глазах. В одной руке она сжимала карающий меч, в другой — весы, замершие в идеальном равновесии.

Прямо под сенью этого изваяния находился массивный судейский стол из черного камня. Здесь, возвышаясь над остальными, сидели трое: Верховный Чародей и два его заместителя. Напротив них, амфитеатром, расходились ряды столов для остальных членов Визенгамота.

— Официально представлен к рассмотрению Манифест о введении новых налоговых стандартов, разработанный Кеннетом Ллойдом. Суть предлагаемых изменений заключается в установлении налогового обременения на наследство и предметы роскоши. Особое внимание в документе уделено введению специального сбора для категории граждан, чей ежегодный доход составляет свыше пяти тысяч галеонов. Копии Манифеста находятся перед вами, прошу ознакомиться. — Сказал Дамблдор, наблюдая за реакцией собравшихся.

Многие, особенно аристократы, покраснели от злости. Начались перешептывания. К счастью, громкий крик был запрещен в этом зале, как и любая другая форма агрессивного возражения.

— Решение будет принято путем голосования. На рассмотрение Манифеста и прилагающихся документов, для начала, отведем один месяц.

Стук молотка эхом раздался по всему залу.

— Следующее, чему мы уделим внимание…

***

Вопреки распространенным убеждениям, дома волшебников вовсе не обладали собственным сознанием, как это часто описывают в сказках. В этом я убедился на собственном опыте, немного побродив по дому Эвана. В гостевой комнате, где я временно поселился, не оказалось книжного стеллажа, так что занять себя чтением было невозможно. Обстановка была предельно простой: кровать, прикроватная тумбочка и небольшой шкаф. Изнывая от скуки, я бесцельно слонялся по коридорам, пока не набрел на оранжерею. Именно там меня и нашел Эван.

Я сидел за столом, положив голову на скрещенные руки, и завороженно наблюдал за яркой бабочкой, чьи крылья казались слишком прекрасными для этого ужасного дня. За остеклением не прекращался дождь; тяжелые капли разбивались о прозрачную преграду, и этот монотонный звук медленно, но верно вводил меня в состояние вязкой меланхолии.

Эван появился внезапно, словно соткался из самого воздуха. Он сел напротив, не проронив ни слова. Легкий взмах рукой — и на столе материализовались две дымящиеся кружки, фарфоровый чайник и блюдце с тем самым печеньем, вкус которого, почему-то, показался мне знакомым в прошлый раз.

Мы молчали. Тишину нарушали лишь звон ложечки о край кружки и шум воды за окном. В этом молчании не было неловкости — только общая усталость.

— Так ты жил у маглов? — Эван поднял взгляд, в котором читалось странное любопытство, смешанное с жалостью.