Глава 29 (2/2)

Гермиона качает головой, не веря.

— Как это вообще возможно? Я видела всех, и они наверняка видели меня.

— Ты находишь то, что ищешь, — объясняет он, делая шаг ближе, словно открывая тайну. — Кто бы сюда ни пришел, он видит лишь то, что жаждет увидеть. Получает то, что хочет получить. То, что доставляет наибольшее удовольствие, помогает забыться или отвлечься хотя бы на несколько часов — именно это они здесь и находят.

«Ты не заблудилась, — сказала ей Пэнси. — Ты просто больше не знаешь, что ищешь».

— Это заклинание, — выдыхает она с невольным восхищением. — Ты наложил чары или морок, верно?

Он просто кивает, словно в этом грандиозном проявлении магии нет ничего особенного.

— Большую часть времени они говорят обо мне. Высматривают, появлюсь ли я. Сегодня я вышел к ним, и завтра газеты напишут именно об этом. Не о тебе.

— Твои друзья видели меня, — возражает она. — Они заметили меня, значит, они искали именно меня. Как и Полли.

— Они были… в курсе, что я кого-то жду. В конце концов, Пэнси догадалась…

— И рассказала Блейзу.

Он на секунду напрягается при упоминании Забини, затем твердо произносит:

— Они ничего не скажут.

Гермиона приподнимает бровь.

— Потому что ты их друг?

— Нет. Потому что они — мои друзья, Грейнджер.

И в этом утверждении он не оставляет места для сомнений в их верности.

— Тогда зачем? — шепчет она, вглядываясь в его лицо. Пальцы до боли впиваются в бока, удерживая тело в вертикальном положении, не давая упасть под тяжестью момента. — Зачем ты попросил меня прийти? Ведь я здесь, Малфой. Ты позвал, и я пришла. Даже не зная о чарах, я пришла ради тебя. И я ждала всё это время, и я не…

— Прости меня.

Гермиона резко вдыхает.

— Прости меня, — повторяет он, и дыхание его сбивается. — За всё, Грейнджер. За то, что никогда не говорил этого, хотя должен был сказать давным-давно. И за всё, что случилось.

Извинение заполняет пространство между ними, ширится, обволакивает её плотным коконом, пока она не убеждается, что не ослышалась.

— Малфой…

— Пожалуйста, — перебивает он. Когда он снова поднимает взгляд, его глаза лихорадочно блестят, а веки покраснели. — Если ты остановишь меня сейчас, я проявлю слабость. А я больше не могу быть слабым, только не в этом. Я должен сказать это, Грейнджер.

Пульс стучит в висках набатом; она покачивается и хватается рукой за полку позади себя, ища опору.

— Я причинил тебе боль, когда мне было страшно, и наговорил вещей, которые никогда никому не должен был говорить, а тебе — меньше всего. Я был жесток, бессмысленно жесток, и боги… мне так жаль. Прости, что называл тебя грязнокровкой. Прости, что смотрел на тебя той ночью здесь, в Поместье, и не спас от неё. Прости за войну и за те чертовы кошмары, что мучают тебя из-за неё. Мне так чертовски жаль, Грейнджер.

— Малфой, — произносит она дрожащим голосом, чувствуя, как щиплет глаза. — Ты не должен извиняться… мы были просто детьми. Всё уже в прошлом.

— Но это ничего не меняет! — яростно возражает он. — Неважно, что это началось в детстве, потому что в конце концов я перестал быть ребенком — мы все перестали, — и это оправдание больше не работало. Я слишком хорошо усвоил урок: причинять тебе боль за всё, что ты собой олицетворяла, было легко. Может, я и не выбирал расти среди этих предрассудков, но я выбрал действовать согласно им. Ты была бесстрашной, блестящей, неотразимой — всем тем, чем я никогда не был и никогда не смогу стать. И единственное, что я мог сделать, чтобы компенсировать собственную ущербность, — это унижать тебя. А ты никогда, слышишь, никогда этого не заслуживала. Я знал, что это неправильно, даже когда совершал это, и всё же не остановился. И как-то так вышло, что ты, вопреки всему, лишь разгоралась ярче, а я… я становился всё слабее.

— Я думала, ты меня ненавидишь, — шепчет она так тихо, что голос тонет в треске свечей.

— Я пытался тебя ненавидеть, — признается он, и желваки на его скулах каменеют от горького смирения. — Было бы проще, если бы мной двигала ненависть. Но этого так и не случилось. Всё в тебе было таким… непреклонным. Я был в бешенстве, потому что ты никогда не сдавалась — ни когда стоило бы, ни когда кто-то слабее, вроде меня, давно бы сломался. Я завидовал тебе. Ты бросала вызов всему, что меня учили ненавидеть, и при этом умудрялась жить жизнью, в которой было больше смысла, чем во всей моей судьбе.

— Но ты меня не ненавидел? — спрашивает она потрясённо.

Складка между его бровями разглаживается, уступая место глубокому, разъедающему душу сожалению.

— Я чувствую к тебе многое, Грейнджер, но ненависти среди этого никогда не было.

Он делает паузу, обводя взглядом библиотеку, и добавляет тише, но с той непоколебимой уверенностью, с какой произносят клятвы:

— Я изменил всё это ради тебя.

Земля уходит из-под ног. Гермиона чувствует, как колени грозят подогнуться. Она никогда не допускала этой мысли. Даже в самых смелых, безумных фантазиях не могла представить, что Малфой способен испытывать к ней что-то, кроме глухой ненависти.

Но если это была не ненависть, то что?

Нечто ценное. Нерушимое. Почва, из которой могло прорасти что-то куда более прекрасное. Чем же они занимались всё это время, если не отворачивались друг от друга, ослепленные мнимой войной?

Память безжалостно швыряет её в тот день в Марракеше. Шок, окативший тогда, словно ушат ледяной воды. Ей хватило одного взгляда на его лицо, случайного обрывка разговора с Аминой, чтобы убедить себя: он всё ещё её презирает. Даже зная, что сама давно его простила, невзирая на всё, что случилось позже, она была уверена: эта поездка началась с его ненависти.

— Но ты пытался меня оттолкнуть, — слова даются с трудом, царапая пересохшее горло. — В той поездке… ты постоянно отталкивал меня, а я не понимала почему. Я пыталась задавать вопросы, пробиться к тебе, но ты каждый раз захлопывался. Ты не подпускал меня ни на шаг.

— Потому что я пытался сказать тебе: я не тот, кто тебя заслуживает, — сдавленно произносит он, словно каждое слово причиняет физическую боль. — Ты достойна большего, чем я когда-либо смогу тебе дать. И пока ты сияешь ярче, чем это чёртово солнце, я буду просто смотреть на тебя со стороны, потому что это всё, что мне остаётся. Я пытался сказать: я боюсь, что однажды ты проснешься, увидишь, что я — ничтожество по сравнению с тобой, и поймешь, что я не изменился. Что я такой же, как раньше. Такой же, как всегда. Я хочу тебя… — он шумно сглатывает, грудь тяжело вздымается, разрывая легкие, — и я хочу этого, Грейнджер. Я всему научусь заново ради тебя. Мои дни принадлежат тебе, и я проведу остаток жизни, доказывая это. Но как я могу защитить тебя от боли, если сам первым её причинил?

Он подходит достаточно близко, чтобы она могла прижать ладонь к его груди, ощущая под пальцами заполошный, сбитый ритм сердца.

— Я попросил тебя прийти сегодня, потому что хотел показать: вот на что я способен. — В его голос возвращается тихая, вибрирующая сила. — Я могу тратить деньги, тысячи и тысячи галлеонов, на бессмысленные вещи для людей, на которых мне абсолютно плевать. Я буду делать это, небрежно и бездумно, не колеблясь ни секунды. Но всё это не имеет значения — ни проклятое Поместье, ни золото в сейфах, ни эти чертовы гости. Потому что я могу отказаться от всего этого ради тебя. Или бросить всё это к твоим ногам. На это я тоже способен, Грейнджер.

— Мне не нужно, чтобы ты делал это ради меня, Малфой, — шепчет она.

Его дыхание обжигает кожу. Ей хочется раствориться в этом тепле, стереть тот лютый холод, что сковывал их обоих годами.

— И всё же я бы сделал это, — обещает он. Живое серебро в его глазах темнеет, наливается чернотой; взгляд скользит к её губам, прежде чем снова впиться в глаза с пугающей решимостью. — Намеренно. Всецело.

Их дыхание — тяжелое, прерывистое — сплетается в одно. Он искренне не считает, что достоин её: многолетняя ненависть к себе затмевает желание.

«Докажи», — сказала она ему.

И он открыл ей свою правду.

Гермиона потрясена. Она пытается удержать в памяти каждое его слово, чтобы позже разобрать их на части, понять, где и когда всё пошло не так. Но вдруг мысль спотыкается об одну деталь.

— Почему ты спас меня в ту ночь?

Малфой моргает, сбитый с толку резкой сменой темы.

— Что?

— Ты спас меня. Той ночью, здесь, в Поместье.

Малфой отшатывается, словно её слова ударили его физически. Он пытается отстраниться, качая головой в отрицании, но Гермиона успевает перехватить его запястье. Рывком тянет обратно к себе. Глаза Малфоя — огромные от страха или, быть может, от шока — опускаются на их сцепленные пальцы.

Она не отпускает.

— Я знаю, что произошло, — горячо говорит она.

Она не отступит. Не сейчас, когда замки сорваны и правда наконец хлещет наружу.

— Я помню, что видела, — продолжает она, не дрогнув, воскрешая в памяти ту мучительную сцену. Ночь, которая определила траекторию всего, что происходило между ними и остальным миром.

Это правда: он не спас её от ножа Беллатрисы, но он спас её от кое-чего другого.

— И я видела тебя тогда, Малфой. Ты сказал, что не уверен, Гарри это или нет, но ты знал. Ты знал, что это он. А потом Добби произнес заклинание, и люстра сорвалась. Беллатриса отшвырнула меня, и я рухнула прямо в центр, туда, куда летела эта махина. У меня было две секунды, может, три. Я не могла отползти — я вообще не могла пошевелиться. Но я лежала там, зажмурившись, а люстра почему-то рухнула рядом. Не на меня. А рядом. Всего в нескольких дюймах от того места, где она должна была раздавить меня всмятку.

Малфой бледнеет. Жилка на его шее бьется быстро, как птица в клетке. Он понимает, к чему она ведет, и одно это заставляет её продолжать с удвоенной силой.

— Я подняла глаза, и ты был там. Ты смотрел прямо на меня. И я видела твою поднятую палочку, Малфой. Может, никто другой не заметил, потому что это длилось долю секунды, прежде чем ты опустил руку. Но палочка была поднята, и я знаю: это ты отшвырнул люстру.

Малфой тяжело дышит, лицо его искажено мукой.

Той ночью у него было такое же выражение. Он выглядел потрясенным, не веря то ли в то, что сделал, то ли в то, что произошло бы, не вмешайся он. В последовавшей дуэли с Гарри он потерял палочку, но до того момента она была у него в руке.

— Наши палочки отобрали, так что это был не Рон. Добби держал Гарри, так что я знаю — это не его рук дело. Они оба были слишком напуганы, чтобы вообще осознать, что происходит со мной. Так что вопрос в следующем: кто в комнате, полной людей, жаждущих сдать нас Волан-де-Морту, мог спасти меня?

— Я не знаю. — Он снова пытается вырваться — рефлекторно, панически, — но она сжимает пальцы сильнее, удерживая его на месте, пригвождая к правде.

— Я знаю, что видела, — снова шепчет она. — Так скажи мне, почему ты спас меня, Малфой? Когда у тебя не оставалось выбора, кроме как спасать свою семью… почему ты выбрал меня?

— Мне нужен был Поттер. — Слова царапают гортань, вырываясь с трудом. — Он должен был выжить, чтобы победить. А он должен был победить, чтобы война наконец закончилась.

— Тебе нужен был Гарри, но не я, — спокойно констатирует она.

— Поттер нуждался в тебе.

— Возможно. Но он потерял уже столько людей, что в конечном итоге это не имело бы значения. Я не была важнее Сириуса или Дамблдора. Он бы шагнул дальше, переступил через это — как сделал, когда всего пару часов спустя у него на руках умер Добби.

Признание в собственной незначительности её не ломает. Она давно просеяла события той ночи сквозь мелкое сито логики — занималась этим каждый день после войны, во время бесконечных судов и долгие месяцы спустя. Если бы она погибла тогда, Гарри в конечном счете справился бы. У него оставался Рон — и этого было достаточно, чтобы продолжить путь.

— К тому моменту мы сделали почти всё. Он бы нашел способ выиграть последнюю битву, как в итоге и вышло. Так почему ты спас меня, Малфой?

— Потому что ты была единственным в этом грёбаном мире, в чём был хоть какой-то смысл, — хрипит он, и голос его ломается. — Потому что ты кричала… ты плакала, пока она вырезала на тебе эти буквы, но ты не ломалась. Она пытала тебя, — слова звучат изможденно, на грани срыва, — а я просто смотрел. Стоял столбом и ничего не делал. Я не мог позволить тебе ещё и умереть.

Каждое слово, срывающееся с его губ, набатом звенит в ушах, отдается эхом в каждой клетке тела, прежде чем осесть тяжелым, горячим осадком на дне сердца — там, где эта истина была наглухо заперта годами.

Она была права. Чёрт возьми, она всё это время была права.

Гарри свидетельствовал, что Малфой не убивал Дамблдора. А Гермиона сказала Визенгамоту, что он спас ей жизнь. Она умоляла о закрытом слушании, унижалась, лишь бы получить шанс рассказать им о том, что видела той ночью, и о том, что он для неё сделал.

«Какие у вас доказательства для столь смелого заявления, мисс Грейнджер?»

«У меня есть воспоминания», — ответила она.

Она отдала им часть той ночи. Вытянула бледную, серебристую дымку из виска, доверила её суровым, бесстрастным судьям. Они смотрели, как разворачивается кошмар, с холодной отстраненностью хирургов препарируя каждую деталь.

Беллатриса, терзающая её тело; появление Добби; грохот рушащегося хрусталя и взгляд Гермионы, устремленный вверх — на Малфоя, застывшего в ужасе от содеянного.

Его поднятая палочка.

«Вам ли не знать, мисс Грейнджер, как легко могут быть искажены воспоминания. Они субъективны и не могут иметь веса в суде».

Это была ложь. Наглая, абсолютная ложь.

Они задавали вопрос за вопросом, пытаясь нащупать бреши в её показаниях. Утверждали, что её память ненадежна, искажена пытками и животным страхом. Что она не могла адекватно воспринимать реальность, а раз Малфой никогда об этом не упоминал — значит, этого и не было. Её разум, твердили они, спутан и дефектен…

И всё же она не отступила. Она отбивала каждый удар, игнорировала снисходительные кивки в сторону её «женской эмоциональности» и травмы, повторяя одно и то же снова и снова.

Он спас меня. Он спас меня.

Драко Малфой спас меня.

Он попал в Азкабан за то, что поднял палочку во имя войны, и Гермиона сказала им, что его жизнь нужно пощадить за то, что он сделал это снова — на этот раз ради неё. Может, её показания в итоге и растворились в пустоте, перекрытые веским словом Гарри. А может, они сыграли свою роль, и именно это спасло его от Поцелуя, сократив срок. Она никогда не узнает наверняка, но никогда не пожалеет, что нарушила молчание.

Её вина лишь в одном: несмотря на свою стальную уверенность перед лицом судей, она никогда больше не говорила об этом ни Гарри, ни Рону. Она даже не призналась, что давала показания, до дрожи боясь их праведной ярости.

Она была так одинока, так очевидно искалечена войной, что до ужаса боялась: если расскажет правду, то потеряет последних близких. Даже когда они смешивали его имя с грязью, обвиняя во всех мыслимых грехах, она подавала голос лишь для того, чтобы сухо заметить: он отбыл наказание и заслуживает второго шанса. Как и все они.

Возможно, где-то глубоко внутри жила та часть её души, что сомневалась в себе так же, как сомневались остальные. Её разум расколот, и она уже не помнит времени, когда не была бы одержима прошлым — настолько, что в настоящем от неё почти ничего не осталось. Её психика хрупка, её памятью легко манипулировать. Так что, возможно, она убедила себя в этом. Сохранила, вылепила из пустоты воспоминание, которое никто не мог подтвердить, кроме человека, казалось бы, презиравшего сам факт её существования.

Возможно, она выдумала это просто потому, что отчаянно нуждалась в спасителе.

— Ты спас меня, — повторяет Гермиона, и голос её ломается. — Ты спас меня и никогда об этом не говорил. Ты никогда не должен был отправляться в Азкабан, Малфой.

Взгляд его пустеет. Живое серебро радужки тускнеет, словно присыпанное пеплом.

— Даже если бы я не отправился в Азкабан за грехи во время войны, я должен был понести наказание за всё остальное, что сделал тебе, Грейнджер.

— Я давала показания в твою защиту. — Она подаётся к нему, стискивая его пальцы. Ей жизненно необходимо, чтобы он знал: он не был одинок. Что в самые черные часы кто-то думал о нём, кому-то было не всё равно, чтобы вступиться за ту искру света, что он высек посреди мрака. — Я рассказала Визенгамоту всё, Малфой. Если бы ты тоже заговорил, возможно, приговор был бы иным… Возможно, ты остался бы на свободе.

Теперь это лишь горькие догадки, но подтверди он её слова тогда — и у её заявления появилась бы твердая почва. Это не выглядело бы так однобоко, и, быть может… быть может, этого хватило бы, чтобы суд услышал её и избавил его от двух лет ада.

Мерлин, ему, возможно, никогда не пришлось бы пережить ужас Азкабана.

— Я знаю. — Уголок его рта дергается в печальной, ломаной усмешке. — Я знаю, что ты выступала в суде, но до этой секунды понятия не имел, что именно ты сказала. Я сходил с ума, когда узнал, что ты потребовала закрытого слушания. Не мог взять в толк, зачем тебе вообще было мараться, защищая меня. Но я был так чертовски слаб, что у меня не было сил даже спросить.

Он делает шаг назад, словно этим словам, налитым тяжестью правды, нужно больше пространства. Гермиона следует за ним, не размыкая рук.

— Но я никогда не переставал думать об этом. Были дни, когда я впадал в такое бешенство, что хотел разыскать тебя, вытрясти ответы силой. А в другие — мог только ждать. Я ждал и думал: может, однажды ты переступишь порог Поместья, придешь на один из приемов. И тогда я смогу спросить. Заставить тебя ответить, зачем ты это сделала. Но ты так и не пришла.

Брови сходятся на переносице, взгляд теряет фокус, губы сжимаются в тонкую жесткую линию.

— Потом Амина рассказала об экспедиции. Я увидел твоё имя и согласился, не раздумывая ни мгновения. Я всё гадал, что будет, если мы встретимся. Но вся та смелость, которую я копил годами, готовясь к этому моменту, рассыпалась в прах, стоило мне увидеть тебя в том внутреннем дворе.

«А я увидел твоё имя в списке… и надеялся, что ты приедешь».

Малфой резко вскидывает на неё глаза.

— Я прочёл всё, что ты написала, знаешь ли. Каждую книгу, каждый законопроект, каждую статью… каждую чертову строчку. Я думал, что если буду искать тебя между этими сухими фразами, то смогу найти ответы. И я нашел тебя, Грейнджер. Ты была везде, куда бы я ни посмотрел. И пусть я не понял, почему ты свидетельствовала в мою пользу, но, по крайней мере, в этих текстах ты была живой. Ты была со мной. Но в тот день ты стояла прямо передо мной, а я тебя не видел.

Его голос дрожит от сдерживаемой, клокочущей ярости.

— Живой призрак — вот во что ты превратилась. Я даже смотреть на тебя не мог, не то что заговорить. Каждая встреча будила во мне дикую, звериную потребность вернуться домой и, блядь, уничтожить их всех. Поттера. Уизли. Любого, кто видел, как ты умираешь заживо, и пальцем не пошевелил, чтобы это остановить.

Гермиона застывает, глядя, как гнев — на себя, на слепоту других, на несправедливость мироздания — искажает его черты. Он качает головой, и ярость в голосе сменяется глухой болью:

— …Вот только я тоже был там. И я причинил тебе боль куда большую, чем кто-либо другой. Поэтому я отталкивал тебя. Отталкивал даже тогда, когда всё, чего я хотел до дрожи в руках, — это притянуть тебя к себе. Поцеловать тебя. Обнять тебя, Грейнджер.

«А теперь я жалею, что ты здесь. Потому что вот это хуже, чем прожить всю жизнь, задаваясь вопросом «а что, если»».

Гермиона делает долгий, судорожный вдох — кажется, впервые за много лет легкие наполняются воздухом по-настоящему. Рев вопросов и сомнений в голове стихает, уступая место звенящей ясности. Теперь на каждое «почему» есть ответ.

Всё это время они искали друг друга. Высматривали малейший проблеск света, чтобы выжить, тянули руки в абсолютной темноте, надеясь на касание. Тот ущерб, что они нанесли сами себе, те титанические усилия, потраченные на притворство, на игнорирование истины, которую их сердца узнали раньше, чем разум… Всё это было тщетно. Бессмысленная трата драгоценного времени, которое у них и так безжалостно крали.

От кого они прятались, если найти себя могли лишь друг в друге?

Её терзает немой вопрос: что делать с руинами, оставшимися за спиной? Куда бежать от призраков прошлого, от неоплатных долгов, что тянутся следом, как тень, которую невозможно отсечь?

Гермиона не наивна. Она знает: есть раны, которым не суждено затянуться никогда. А те, что со временем рубцуются, оставляют после себя иную кожу — грубую, лишенную чувствительности. Тело помнит всё, даже когда разум молит о забвении.

Их грехи неодолимы, их горе — безбрежный океан. Даже если бы она смогла слить эту тьму в сосуд и замуровать в самом дальнем углу сознания, чтобы никогда больше не встречаться с ней лицом к лицу, фундамент под ногами всё равно остался бы зыбким.

Они не прошли этот путь лишь для того, чтобы обнаружить пепелище.

Они вынуждены удерживать эти воспоминания и ошибки в ладонях, как драгоценную воду. Боясь пролить хоть каплю, но мучительно осознавая: то, что они несут — дар, столь редкий для искалеченных судеб, что выбора просто нет. Они обязаны держать изо всех сил, до побелевших костяшек. Чувствовать скорбь, превышающую размеры их тел, страх, выходящий за пределы их жизней, и в этом бесконечном «а что, если» черпать мужество для поиска ответов.

Вернуться назад, переписать черновик судьбы, вырвать страницы, где их разрывало на части — невозможно. Гермиона понимает это. Прошлое отлито в камне. Но его не обязательно повторять. И в этом кроется хрупкий росток надежды — то единственное, ради чего наконец стоит жить.

Гермиона проводит большим пальцем по тыльной стороне ладони Малфоя. Он вздрагивает, и она видит, как дрожь пробегает по его плечам. Она повторяет движение, и его взгляд, полный отчаяния, попадает в капкан её глаз.

— Как ты можешь говорить, что не заслуживаешь шанса на это… на нас… если без тебя ничего бы этого даже не существовало? — голос предательски срывается. Одинокая слеза срывается с ресниц, прочерчивая горячую дорожку, пока она с мольбой смотрит на него. — Что ещё должно случиться, чтобы мы наконец искупили право на счастье?

Взгляд Малфоя мечется по её лицу, впитывая каждую черточку, читая эту сокрушительную настойчивость. Он медлит, хмурится ещё сильнее, когда падает вторая слеза. Гермиона заставляет себя не моргать, пока он тянется к ней — ведомый инстинктом, почти неосознанно — и подушечкой пальца стирает влагу с её щеки.

Его прикосновение не исчезает. Пальцы скользят по скуле, очерчивают линию челюсти. Веки трепещут от этой невыносимой, осторожной нежности. Завороженная, она наблюдает сквозь полуопущенные ресницы, как его рука смещается к её рту. Легкий выдох, сорвавшийся с её губ, беззвучно касается его кожи. Он очерчивает нижнюю губу, ведет к уголку и, наконец, обводит изгиб верхней — с благоговением, с каким касаются святыни.

— Драко.

Имя звучит едва слышно, как молитва. Сердце колотится о ребра гулко, заполошно, и ей кажется, что прямо сейчас она слышит и его сердце, бьющееся в унисон с её собственным.

— Грейнджер.

Его взгляд прикован к её губам. В нём читается абсолютное, ошеломленное изумление — словно ему жизненно необходимо запомнить их мягкость, их вкус, напоминающий медовый солнечный свет, их живой, теплый оттенок.

— Это реально? — спрашивает она надломленным голосом, доносящимся словно из другой вселенной. — Или просто иллюзия?

Его пальцы всё ещё очерчивают контур её лица. Когда он поднимает на неё глаза, в них бушует зимняя вьюга, сверкают ледяные осколки — зеркало, в котором она видит лишь собственное отражение. Но там, в самой глубине, бьется что-то спрятанное, годами запертое на засовы, к чему только у неё нашлись ключи.

— Для меня это всегда было реальностью, Грейнджер, — хрипло произносит он.

Его ладонь ложится ей на щеку, пальцы зарываются в волосы, а большой палец невесомо оглаживает губы.

— Разве ты не видела? Разве ты этого не чувствовала?

Всё иначе. Не так, как в прошлом, когда каждый поцелуй приходилось красть в лихорадочной спешке, а каждое мгновение, проведенное вместе, выкупать у судьбы по грабительской цене. Тогда их губы сминались, зубы сталкивались в отчаянии; они двигались быстро, зная, что всё закончится, не успев начаться.

Сейчас же, хотя расстояние между ними неумолимо сокращается, время, напротив, растягивается в бесконечность.

Кадык на его шее дёргается, и Гермиона невольно облизывает пересохшие губы; взгляд Малфоя хищно цепляется за это движение. Она подаётся вперёд, и он зеркалит её жест, склоняя голову. Кончики их носов соприкасаются, и Гермиона отстраняется на какую-то долю дюйма, ошеломлённая жаром, исходящим от его кожи, и теплом его дыхания на своих губах. Он тут же преодолевает этот зазор, преследуя её, жаждая прикосновения.

Хотя их тела плотно прижаты друг к другу — её спина вжимается в полки, его грудь — в неё, — этого катастрофически мало. Поэтому, словно полюса магнита, Гермиона снова сокращает дистанцию, и на этот раз их губы встречаются.

Невинный поцелуй, целомудренное касание сомкнутых губ, которое прерывается в следующую же секунду, когда они снова отстраняются. Оба раздавлены тяжестью и значением этого момента.

Гермиона вздрагивает, а Малфой прижимается лбом к её лбу. Этот жест кажется пугающе знакомым — так, как она уже успела забыть. В сознании вспыхивает череда образов, где они стоят вот так, в кольце рук друг друга. Это утешение, в котором она нуждалась, сама того не ведая.

Они не смотрят друг другу в глаза — их взгляды прикованы к губам. Они дышат тяжело, рвано, громко, словно пробежали тысячу миль навстречу друг другу, хотя не сдвинулись с места ни на дюйм.

Рука Малфоя на её лице напряжена, и Гермиона физически ощущает, каких титанических усилий ему стоит сдерживаться. В этот раз он позволяет ей взять контроль, и от восторга кровь поёт в её венах.

Гермиона снова тянется к нему, прижимаясь губами — сильно, уверенно, с правом собственницы. В ответ губы Малфоя приоткрываются шире, приглашая. Она убирает ладонь с его руки лишь для того, чтобы скользнуть вверх, очерчивая рельеф бицепса. Мышцы перекатываются под её пальцами, твердые, как сталь. Другой рукой она обнимает его за плечи, зарываясь пальцами в короткие волосы на затылке.

Она усиливает хватку, и он отвечает тем же, углубляя поцелуй. Гермиона судорожно вздыхает, когда его язык проникает внутрь, и рефлекторно размыкает губы, впуская его. Малфой проводит языком по контуру её губ, касается тёплого нёба. Втягивает её язык, отчего его щёки впадают. Она сплетается с ним, ощущая на языке вкус чего-то одуряюще сладкого — словно те самые четыре ложки сахара, отстранённо думает она.

Хватка Малфоя на её лице чуть ослабевает, позволяя ему перехватить её удобнее, притянуть ещё ближе, превращая поцелуй в исступление. Гермиона стонет, и он жадно проглатывает этот тихий звук. Он на миг отстраняется, лишь чтобы прихватить зубами её верхнюю губу и нежно, властно потянуть. Гермиона в отместку царапает ногтями кожу головы, добираясь до более длинных прядей, и пропускает их сквозь пальцы.

Её рука с его бицепса скользит к талии, притягивая его к себе так, чтобы не осталось и миллиметра пустоты. Его твёрдый живот вжимается в её мягкость, её ноющая грудь — в его стальной пресс.

Она отпускает его талию, сжимая в кулаке ткань его рубашки, а разум одновременно пустеет и идёт кругом. Его вторая рука, до этого упиравшаяся в книжную полку рядом с её головой, перемещается на её талию. Медленно, пугающе намеренно его ладонь скользит вниз, очерчивая бедро, и начинает тянуть прохладный шёлк платья вверх, открывая ноги.

Огонь — живой, яростный — бежит по венам; она плавится, сгорая дотла под его властью. Воздух холодит обнажённую кожу, сердце гулко колотится о рёбра, когда Малфой просовывает руку под подол платья, уверенно обхватывая ладонью её бедро. Он ведет рукой вверх и вниз, словно пытаясь отпечатать, запомнить каждый дюйм её тела подушечками пальцев. Плавным, тягучим движением его ладонь поднимается выше, и она чувствует, как ледяной металл кольца скользит по разгоряченной коже, создавая сводящий с ума контраст.

Губы Малфоя покидают её рот, чтобы начать свое странствие. Он целует уголок губ, очерчивает линию челюсти, спускается к шее, безошибочно находя ту самую чувствительную точку под ухом, о существовании которой он каким-то образом знал. Рука с её лица опускается на ключицу; он благоговейно касается губами выступающей косточки, прежде чем ловким движением потянуть ткань платья вниз, оголяя плечо. Малфой прижимается к её обнаженной коже с той невыразимой мягкостью, которую она уже привыкла от него ожидать, и жар волной разливается от низа живота к груди, затапливая сознание.

Гермиона жадно, как выброшенная на берег рыба, хватает ртом воздух; крупная дрожь сотрясает тело. Она цепляется за его плечи куда сильнее, чем следовало бы, до боли в пальцах, но чувствует: она обязана держаться за что-то устойчивое, незыблемое в этом шторме. Иначе она просто рассыплется на тысячи осколков.

Он тихо ругается ей в шею, когда его пальцы забираются выше и обнаруживают, что на ней нет белья, а она, хоть убей, не может вспомнить почему. Гермиона дёргается в его объятиях, когда он скользит ещё выше, к впадинке между бедрами, а затем накрывает ладонью самое чувствительное место.

Она стонет, когда он невесомым касанием проводит пальцем от входа во влагалище вверх, к клитору.

— Драко, — выдыхает она, впиваясь пальцами в его кожу, стоит ему повторить движение.

Он склоняет лицо к её щеке, и она чувствует, как тяжело вздымается и опускается его грудь, плотно прижатая к её собственной.

Его большой палец присоединяется к указательному, потирая набухший клитор, и у неё в горле рождается звук, который побуждает его повторить движение, вызывая ту же реакцию.

Она зажмуривается, когда он проводит длинным пальцем по влажной плоти и медленно входит в неё. Большой палец остается снаружи, дразня и потирая клитор мучительными кругами. Но внезапно незнакомая прохлада касается нежной кожи, заставляя её откинуть голову на книги.

Пальцы Малфоя замирают; он поднимает голову, встречаясь с ней взглядом. Её глаза подернуты поволокой, веки налились тяжестью, а его собственные — ярко-серебряные — чуть сощурены, анализируя. Под этим пристальным, изучающим вниманием лицо Гермионы заливает краской. Он склоняет голову набок, погруженный в мысли, прежде чем продолжить.

Она чувствует его перстень-печатку и понимает: вот что задевает её, вот откуда это лишнее ощущение холода. Она невольно закусывает губу, когда ребра печатки скользят по клитору, и Малфой делает это снова — на этот раз намеренно.

Его глаза ни на дюйм не отрываются от её лица.

Он поворачивает кольцо, а затем осторожно вводит два пальца внутрь, выжидая её реакции. Гермиона пытается посмотреть на него свирепо, но взгляд выходит слабым и совсем не пугающим, как ей хотелось бы, и уголок его рта ползет вверх — он всегда замечает её жалкие попытки.

Он частично вынимает пальцы, прежде чем толкнуться обратно, и изгибает их, задевая кольцом клитор.

Он меняет ритм, и это ощущение не похоже ни на что из пережитого прежде: холодные грани его кольца касаются той самой точки, от которой слабеют колени. Она содрогается, губы размыкаются в беззвучном вдохе, а бедра инстинктивно подаются навстречу его руке.

Тело вспыхивает, словно сухой лес от искры; она закусывает губу, не в силах разорвать зрительный контакт. Дыхание сбивается, вырываясь короткими, рваными толчками: раз, два, три. На скулах Малфоя играет румянец; его взгляд лихорадочно скользит по её чертам, считывая каждую эмоцию с жадностью человека, пытающегося разгадать сложнейший шифр. Головоломка, у которой лишь одно верное решение. Когда он находит тот самый ритм, заставляющий её заскулить, серебро в его глазах вспыхивает торжеством, и он становится ещё настойчивее.

Пытаясь укрыться от этой невыносимой интенсивности, она роняет голову ему на грудь, выдыхая его имя в ткань рубашки. Он мягко касается подбородка, отклоняя её голову назад ровно настолько, чтобы снова видеть её лицо. Хмурая складка меж бровей разглаживается; он бережно высвобождает её закушенную губу, прежде чем наклониться и оставить на ней ещё один поцелуй.

Низ живота пульсирует: кровь жаркой, тягучей волной приливает к самому центру её естества. Сладостная мука нарастает, и ей кажется, что она вот-вот рассыплется на части от неистового напряжения, которое он так настойчиво в ней разжигает. Слишком много всего и сразу: физические ощущения сплелись в тугой узел с эмоциональной бурей, которую она ещё не успела осознать, и этот поток грозит захлестнуть её с головой.

Выносить его взгляд сейчас, балансируя на самом краю бездны, становится невыносимо.

«Я должна всё это запомнить», — сквозь дурман наслаждения пробивается мысль. Завтра она не простит себе, если забудет хоть мгновение этой ночи — ни слов, ни поцелуев, ни этого момента, ни того, что привело их сюда. Блейз говорил: чтобы вспомнить, нужно знать, что именно ты ищешь. И теперь ей кажется, что для её сердца ответ всегда был очевиден: она искала только его.

Она всем существом желает быть для него той самой. Но Гермиона не может понять, что именно рождает в ней эту необъяснимую, пронзительную уязвимость: то ли сам факт, что она стоит с ним под крышей Поместья, то ли холодный металл его печатки, дразнящий её плоть всего в паре шагов от галереи с портретами его предков.

Поэтому, когда Малфой отстраняется, Гермиона резко разворачивается в его объятиях.

Она мгновенно ощущает потерю контакта, но не смотрит на него. Не оборачивается. Она жадно глотает воздух; легкие с трудом втягивают кислород, пытаясь вернуть ясность затуманенному сознанию. Тело словно разучилось удерживать эмоции, больше не в силах упаковать их в аккуратный, удобный сверток. И Гермиона, которой всегда было непросто разбираться в лабиринте собственных чувств, ощущает себя совершенно разобранной, лишенной всякой защиты в его руках.

Плечи опускаются, и она утыкается лбом в тыльную сторону ладоней, закрывая глаза, чтобы спрятаться.

«Это реально, — твердит она себе, как заклинание. — Это реально, это реально».

Она чувствует, как он замешкался за её спиной. Его руки замирают в воздухе, и на секунду ей кажется, что он отступит. Она уже собирается обернуться, чтобы притянуть его к себе и заглушить сомнения поцелуем, но тут чувствует тяжесть его ладони на своей лопатке.

Гермиона замирает. Его ладонь — сильная, надежная — становится якорем на её зыбкой почве, мгновенно возвращая в реальность. Она чувствует, как сердце усмиряет свой тревожный, бешеный ритм, а легкие наконец раскрываются, жадно вбирая воздух.

Уверенная ладонь Малфоя скользит вдоль позвоночника, пересчитывая каждый позвонок, опускается по изгибам к ямочкам поясницы, открытой глубоким вырезом платья. Гермиона невольно выгибается навстречу, и мышцы трепещут под этим невесомым касанием.

Его прикосновения кажутся пытливыми, изучающими. Словно ему необходимо исследовать каждый дюйм, чтобы составить новую карту — ведомую лишь ему одному. «И я позволю ему», — лихорадочно думает Гермиона. Малфой может изучить каждую её частицу, нанести на эту карту и назвать это тело своей территорией.

Она чувствует, как он склоняется к ней, и судорожно выдыхает, когда его губы касаются кожи под лопаткой. Это прикосновение — словно лунный свет, скользящий по темной воде. Когда он оставляет ещё один поцелуй, чуть ниже, всё её тело покрывается мурашками.

— Тебе не нужно прятаться от меня. — Его голос низким рокотом отдается в её теле, вибрируя в позвоночнике.

Одно ловкое движение — шпильки летят прочь, и тяжелая волна волос рассыпается по плечам и спине. Он запускает пальцы в её кудри, то наматывая их, то отпуская, позволяя прядям скользить сквозь пальцы. Этот ритм убаюкивает, гипнотизирует, снимая напряжение; плечи Гермионы со вздохом опускаются.

— Ты прекрасна, Грейнджер.

Эти слова проникают сквозь кожу и кости, достигая самого сердца, чтобы расцвести там и пустить глубокие корни.

— Когда я смотрю на тебя, я…

Он резко обрывает фразу, но в этой тишине звучит нечто такое, что заставляет Гермиону снова развернуться к нему лицом.

— Что? — спрашивает она одними губами.

Кадык на его шее дергается. Когда он поднимает на неё глаза, их яростная интенсивность оглушает. Гермиона видит, какими черными они становятся, когда он смотрит на неё так: зрачки расширены до предела, вытесняя серебро радужки к тонкому ободку. Ей хочется шагнуть в эти бездонные провалы и раствориться в неизвестности, что таится на дне.

— Когда я смотрю на тебя, Грейнджер, — его дыхание сбивается, — я трепещу.

Глаза Гермионы расширяются: она завороженно наблюдает, как он с пугающей плавностью опускается перед ней на колени.

Он касается губами живота, затем отстраняется, вскидывая на неё взгляд снизу вверх.

Тишина растягивается на три, пять бесконечных секунд, в течение которых она способна лишь смотреть, впитывая выражение абсолютной капитуляции на его лице.

Драко Малфой не преклоняет колен ни перед кем. Отстраненно мелькает мысль: в последний раз, когда он делал это, его волю ломали силой. То было принуждение, насилие над духом. Сейчас всё иначе. Его добровольная покорность кричит о том, что, как бы он ни пытался это отрицать, этот исход был предрешен. Она и помыслить не могла, что в мире найдется сила, способная заставить его упасть к чьим-то ногам — искренне и безоговорочно.

Но она никогда прежде не видела его таким, и от этого осознания звуки мира гаснут, сужая вселенную до него одного — той единственной точки, к которой её всегда неумолимо влекло. В его взгляде плещется немое благоговение, и её пронзает мысль, потрясающая до основания: мало что в жизни Малфоя достойно такой реакции.

Если внутри и тлели угли сомнений в его чувствах, они гаснут в одночасье.

Даже когда слова потеряют смысл, достаточно будет воскресить в памяти этот миг — его лицо, обращенное к ней снизу вверх, — чтобы знать: то, что связывает их, трансцендентно. Это истина, не подлежащая сомнению. И она реальна навеки.

Не разрывая зрительного контакта, он проводит ладонями вверх по её ногам, увлекая за собой шелк платья. Целует уголок колена, нежную кожу внутренней стороны бедра, пока последняя преграда не исчезает окончательно.

Разум на секунду пустеет, но, едва она осознает его намерение, её захлестывает волна острого смущения. С ней никогда такого не делали, и предательская мысль шепчет, что это никому не может принести удовольствия. Гермиона привыкла отдавать; искусство принимать ей неведомо.

— Тебе не обязательно… — выдыхает она сбивчиво. — Драко, правда, не стоит…

— Я знаю, — роняет он и заставляет её замолчать поцелуем — куда более интимным и откровенным, чем любой прежний.

Она порывается зажмуриться и отвернуться, спрятаться от этой невыносимой близости, но его пальцы сжимаются крепче, якорем удерживая её внимание на нём.

— Я держу тебя, — произносит он, и тембр его низкого рыка вибрацией отдается на её чувствительной коже. — Ты можешь отпустить контроль, Грейнджер.

— Драко… — снова начинает протестовать она, но голос обрывается, когда его губы касаются её клитора.

Глаза закатываются, челюсть слабеет, когда он пробует её на вкус. Мышцы начинают мелко дрожать, силясь удержать равновесие на высоких каблуках. Бедра инстинктивно подаются навстречу его губам, когда его язык скользнул, лаская вход. Голова идет кругом, мир плывет перед глазами, и ей кажется, что она сейчас сползет на пол, но рука Малфоя ложится ей на живот. Он толкает её спиной к полкам, надежно удерживая, пока её тело сводит сладкой судорогой от его ласк.

Она вскрикивает, когда его язык скользит по ней и ныряет глубже, и ей приходится зажать рот ладонью, чтобы заглушить очередной стон. Ноги рефлекторно пытаются сомкнуться, но его вторая рука уже там, на колене, не позволяя спрятаться. Она полностью, безраздельно в его власти, и даже если бы захотела пошевелиться, то не смогла бы. Его дыхание обжигает, когда он дразнит клитор, а затем спускается ниже, лаская с такой тщательностью и расчетом, что становится кристально ясно: даже если для неё это впервые, Малфой виртуозно знает, что делает.

Пальцы ног поджимаются в туфлях, каблуки скользят по полу, упираясь в книжный стеллаж. Она издает нечленораздельный звук, похожий на мольбу; она так близко — надвигающийся финал, грозящий утянуть её на дно, уже маячит на горизонте.

Малфой, похоже, твердо намерен довести её до конца именно так, но Гермиона не хочет, чтобы всё досталось только ей; она жаждет, чтобы это произошло с ними обоими. Она тянет его за голову, давая знак, но когда он не реагирует, зарывается пальцами в волосы и силой заставляет подняться.

Он издает удивленный, глухой звук протеста, но Гермиона дико целует его, и тело его подчиняется приказу.

Он подхватывает её под бедра, отрывая от земли; она обвивает его талию одной ногой, и вторая тут же следует за ней. Они делят безумные, торопливые поцелуи, сталкиваясь зубами; их языки сплетаются в бешеном ритме их вечного «притяжения и отталкивания».

Она чувствует, как его твердая плоть упирается в неё, и подается бедрами, усиливая трение. В его груди рокочет глубокий стон, и она вторит ему. Малфой отвечает на поцелуй жестко. Когда она пытается повторить движение бедрами в третий раз, он перехватывает её, останавливая рукой.

— Всё закончится гораздо быстрее, если ты продолжишь в том же духе, — бормочет он ей в губы.

— Тогда не отставай, — требует она, и когда он смеется, она думает: «Что угодно. Я отдам что угодно, лишь бы слышать этот звук вечно».

Невероятным образом он удерживает её на весу одной рукой, вжимая в свой твердый пресс. Другой рукой он убирает непослушные кудряшки с её глаз и рта, пока их поцелуи становятся всё глубже. Малфой разворачивается, унося их прочь от книжных полок; одна из её туфель соскальзывает с пятки и падает на пол, затерявшись в вихре движений. Гермиона чувствует, что пространство вокруг меняется, но ей совершенно плевать, куда он её несет, пока она может держаться за него и быть уверенной, что он не отпустит.

Он опускает её на край массивного письменного стола и на миг размыкает объятия лишь для того, чтобы широким жестом смести всё с поверхности — свитки, перья и книги разлетаются в стороны, освобождая место для них двоих.

Его ладонь скользит от её шеи к затылку, и он опрокидывает её на спину.

Зрение затуманивается, и она с опозданием осознает, что не сделала ни одного вдоха, пока он нес её сюда. Малфой, видимо, почувствовав то же самое, чуть отстраняется, позволяя им обоим глотнуть кислорода. Пауза ничтожна: стоило легким наполниться воздухом, как они снова сливаются воедино, целуясь исступленно, хаотично. Малфой спускается ниже, покрывая поцелуями её шею, властно прихватывая зубами нежную кожу, и она приподнимается на локтях, тяжело дыша, наблюдая, как он избавляет её от второй туфельки. Он обхватывает её лодыжки и одним рывком подтягивает ближе к самому краю стола.

Шорох ткани, звук расстегиваемой пряжки, шелест платья, скользящего вверх — а затем наступает звенящая пауза. Всё замирает. Они просто смотрят друг на друга.

Страшно, думает она, испытывать столь яростное желание. Страшно хотеть чего-то так бесконечно и жестоко, как они алчут друг друга сейчас. Рушились целые империи, великие цивилизации обращались в пыль, охваченные страстью и вполовину не такой испепеляющей, как эта. Человек превращался в монстра, в бездушное создание, лишенное цели, и развязывал кровавые войны, когда жаждал так же неистово. То, что они творят — безрассудно; это наверняка оставит после себя лишь руины и разбитые сердца. Но Гермиона не может заставить себя думать ни о чем, кроме мужчины, который стоит перед ней в эту самую минуту.

В ушах стоит гул от тяжелого, рваного дыхания и гулкого стука двух сердец, бьющихся в унисон. Где-то в глубине Поместья всё ещё празднуют, не ведая о том, что творится в тайных стенах библиотеки. Малфой делает небрежный, короткий жест кистью, и — проявление беспалочковой магии, которое в любой другой день заставило бы Гермиону задохнуться от зависти — звуки смеха, музыки и чужого ликования исчезают. Он окончательно отсекает весь мир, оставляя его за порогом.

Остаются только они, их сбивчивое дыхание и трепет свечей.

На скулах Малфоя горит румянец, губы припухли. Золотистые пряди рассыпались по лбу, и в мягком свете огня он кажется совсем юным, почти мальчишкой. Она видела его во многих обличьях, но именно сейчас перед ней — Малфой настоящий: обезоруженный, сбросивший маску контроля. Он бережно убирает влажные локоны с её ключиц и плеч, а затем накрывает ладонью её грудь, прямо там, где бешено колотится сердце. Когда он поднимает взгляд, в нем читается немой вопрос, и Гермиона подается навстречу, шепча ему в самые губы: «Да, ты можешь забрать и это».

Внезапно темное небо за высокими окнами взрывается буйством красок, озаряя стены библиотеки всполохами фейерверка. Хотя взрывов не слышно, лучи изумрудного, алого и лазурного света прорезают полумрак, отражаясь в бездонной черноте его расширенных зрачков.

Кадык Малфоя дергается; он едва заметно кивает, принимая её ответ. С бесконечной осторожностью он притягивает её к себе, и Гермиона целует его, пока он сокращает последние миллиметры расстояния между ними.

Она забыла, каково это, поэтому, когда он проскальзывает глубже, то замирает, вглядываясь в её лицо в поисках признаков дискомфорта.

Ей требуется несколько секунд, чтобы принять его, привыкнуть к ощущению заполненности, но затем она тянет его за талию ближе. Они выдыхают одновременно, и их дыхание сплетается в единый поток в тот миг, когда они становятся единым целым.

Малфой глухо стонет, зажмурившись от остроты ощущений; желваки на его скулах напрягаются. А затем они начинают двигаться в общем ритме: его бедра прижимают её к краю стола, а она подается навстречу, жадно ловя каждое движение. Он стягивает ткань платья с плеч, целует изгиб груди, дразня и лаская соски.

Развязка настигает её всего через несколько мгновений — она уже балансировала на самом краю, и теперь наслаждение накатывает ослепительной волной. Зрение меркнет, мир перестает существовать, а на языке остается лишь вкус его имени.

Гермиона приподнимается над поверхностью стола, и Малфой надежно, крепко удерживает её в объятиях, позволяя пережить этот шторм, пока мышцы содрогаются, а выдохи срываются с губ прерывистой дрожью.

Когда она с тяжелым вздохом откидывается назад, уронив голову на полированное дерево, и движением бедер безмолвно поторапливает его, Малфой с готовностью подчиняется. Улыбка, тронувшая его губы в этом сладком послевкусии, заставляет её на миг забыть обо всём, что давило на плечи годами, и тугой узел в груди наконец развязывается, когда эта улыбка становится лишь шире.

Поначалу он медлит, задавая тягучий, осторожный ритм, выжидая, пока она подстроится, позволяя глубине их связи стать абсолютной. Но когда становится ясно, что они слились в единое целое, движения Малфоя становятся резче, настойчивее. Их пальцы сплетаются в замок; он отводит их руки, прижимая к поверхности стола над головой Гермионы. Они сжимают ладони с силой, граничащей с болью — и, вероятно, причиняют её друг другу, — но ни один не разжимает хватки.

Он склоняет лицо, касаясь поцелуем её лба, а затем губы скользят ниже, очерчивая черты её лица, пока он раз за разом, как молитву, выдыхает её имя.

Окутанная его жаром, она позволяет тихим, горячим слезам свободно скользить по вискам; её переполняет невыразимое облегчение от того, что он здесь, а в груди разливается чувство всеобъемлющего, абсолютного покоя.

Гермиона поднимает взгляд к небу за высокими окнами — уже смягчившемуся, подернутому предрассветной синевой, — и запускает свободную руку в его волосы, завороженная хаотичной россыпью звезд. Она смотрит, затаив дыхание, как срывается одна из них и плавится в небосводе: её пылающий хвост вспыхивает на миг, чтобы исчезнуть, стоит лишь моргнуть.

К ней приходит мысль о том, насколько это правильно. Их близость сегодня была предрешена. Под этим ночным небом, в окружении вечных звезд и молчаливых книг — всё мироздание стало свидетелем их единения.

Ведь разве не так устроена Вселенная?

Земля, вершащая свой вечный круг вокруг Солнца, затерянная среди хоровода планет, их спутников и мириад далеких звезд. Бесконечное притяжение и отталкивание небесных тел, неразрывная связь, существующая вопреки всему, что разделяло их, вопреки самим законам, правящим бытием с начала времен.

Это так же неизбежно, как сама гравитация, удерживающая их сейчас в этих стенах, приковывающая друг к другу, словно двойные звезды, запертые на вечной орбите. Неизбежно, как предрешенный конец света: будь то поглощение Земли Солнцем или столкновение с другой звездой; гибель в испепеляющем жаре или в ослепительной, нежданной вспышке.

Но Солнце — всего лишь звезда, и в конечном счете это не имеет значения. Ведь подобно величественному и бесконечному ходу Вселенной, истина проста: они столкнутся сейчас, как сталкивались прежде, и как будут сталкиваться вечно.

Гермиона притягивает, или, быть может, Малфой отталкивает, пока их коллизия не прорвется сквозь ткань времени, рождая новую, единую пылающую вселенную. Вселенную, что начинается и заканчивается ими, здесь и сейчас — в одном-единственном вдохе.

«Ты — солнце, Грейнджер», — сказал он ей однажды.

Но что такое одинокое солнце на фоне вечной, бесконечной орбиты того бессмертного созвездия, что составляло саму суть Драко?