Глава 29 (1/2)
— А это — для тебя, — произносит Малфой.
Гермиона опускает взгляд, изучая узор паркета, чтобы мгновение спустя вновь встретиться с его глазами. Драко отделяется от густых теней, ступая в полосу теплого, медового света, льющегося с хрустальных подвесок.
Руки сомкнуты за спиной. Тишина между ними растягивается, становится осязаемой. Жар его взгляда ощущается физически: он скользит по шелку платья, медленно очерчивает изгибы фигуры. В стальной радужке вспыхивает довольный огонёк, и Гермиона решает, что имеет полное право на ответный выпад — рассмотреть его без стеснения.
Здесь, вдали от светского шума, она наконец может по достоинству оценить его красоту. На нём привычно безупречная черная мантия, но этот крой ей незнаком. Высокий ворот застегнут наглухо, под самое горло, оттеняя болезненную бледность кожи. Светлые волосы зачесаны назад, но лежат с той продуманной небрежностью, словно он не раз в волнении прочесывал их пальцами.
«Мне никогда к нему не привыкнуть», — проносится в голове.
Жаль, что ни один портрет, ни одна колдография не способны передать его суть. Понять его, оценить по-настоящему можно, только стоя вот так — лицом к лицу. От этой мысли сердце замирает в сладком трепете.
Сейчас этот момент принадлежит безраздельно ей. Ей дозволено то, что недоступно другим. Он — её исключение из правил. Островок порядка посреди хаоса. Он всегда заставляет её нервничать, но — парадокс — он же единственный, кто научил её истинному спокойствию.
Взгляд Малфоя поднимается, перехватывая её взор.
Молчание густеет, полнится невысказанными словами. Им слишком многое нужно обсудить, но, блуждая по лабиринтам Поместья, она забыла, что истинная кульминация вечера — не танцы и не пустые беседы, а эта встреча.
Малфой и она. Наедине.
Не зная, с какой ноты начать, Гермиона озвучивает первое, что приходит на ум:
— Мог бы и сказать, что Полли — эльф.
Его бровь взлетает вверх. Кажется, выбор темы застал его врасплох.
— Ты не спрашивала. — Он склоняет голову, сверкнув серебром радужки. — А ты кем её считала?
— Уж точно не эльфом, — она вскидывает подбородок. — И ты прекрасно знал, о чём я думаю.
— Вообще-то я понятия не имел, что творилось у тебя в голове в тот вечер. Если мне не изменяет память, ты была весьма нетрезва. — Он небрежно запускает ладонь в карман, губы подрагивают в ухмылке. — Хотя я точно помню: ты считала, что у меня блестящие волосы. Очень красивые и блестящие волосы.
Гермиона щурится.
— Она считает, что ты просто душка.
Малфой пожимает плечами:
— Нам не бывает скучно.
— И чем же вы заняты? — фыркает она. — Подбором коллекции шампуней? Составлением меню? Или, может, выбираете простыни с идеальным переплетением нитей?
— Осторожнее, — мурлычет он, делая шаг вперед. — У тебя ревнивый взгляд, Грейнджер.
Её фамилия на его языке звучит иначе — танцует, манит, словно канат, брошенный утопающему.
— Я не ревную, — выпаливает она, вжимаясь поясницей в стоящий позади стол. — Бедная Полли. И бедная Аде.
— Кто?
— Я правда не ревную, Малфой, — настаивает она, понимая, что её напускное безразличие трещит по швам.
Она следит, как тает расстояние между ними. Сердце колотится о ребра, как птица. Он движется плавно, словно хищник, который ждет, когда жертва дрогнет, заранее зная: спасения нет.
— Это моё «неревнивое» лицо, — продолжает она. Воздух между ними искрит, наэлектризованный, как перед грозой. — Мне абсолютно всё равно, кто на тебя работает, кто вешается тебе на шею или кто ходит с тобой по этим коридорам, когда вы одни. Я не ревную. Честно.
— Ты меня полностью в этом убедила, Грейнджер.
Гермиона колеблется секунду, затем голос её становится тише:
— Она сказала, что ты спас её. Во время войны.
Малфой замирает.
— Неужели?
Кивок.
— Сказала, что ты спас её от прежнего хозяина.
Повисает пауза. Кажется, он взвешивает, стоит ли вообще касаться этой темы. Гермиона хочет добавить, что объяснения излишни, но он опережает её:
— Раньше она служила в доме Томаса Паркинсона, отца Пэнси.
Его взгляд уходит в сторону, за плечо Гермионы, в черноту окна; между бровей залегает хмурая складка.
— Во время войны домовые эльфы примкнули к восстанию против своих семей, которое возглавил Добби. Сестру Полли, Бини, Томас отдал Элайдже Гринграссу, когда собственный эльф Элайджи сбежал посреди ночи, чтобы присоединиться к мятежникам. Но потом прошел слух, что Бини тоже шпионит. Её схватили вместе с другими и доставили к Волан-де-Морту.
Он делает паузу, на скулах играют желваки. Когда он переводит взгляд на Гермиону, серебро в глазах сменяется холодным стальным блеском.
— Когда Пэнси узнала, что Бини убили, а Полли тоже собираются отправить к Гринграссам, она попросила меня выкупить её у отца. Потеряв из-за восстания двух эльфов и пережив унижение перед Лордом из-за его неспособности удержать слуг в узде, Гринграссы приобрели… специфическую тягу к суровой дисциплине.
От этих слов, от того, на что он намекает, внутри у Гермионы всё леденеет. Сердце сжимается от боли при воспоминании о Добби, но сквозь скорбь прорывается шок: Пэнси Паркинсон, староста Слизерина, пыталась спасти от пыток и смерти эльфа, который потенциально мог быть шпионом Ордена.
Она впервые слышит о том, что происходило по ту сторону баррикад, но больше всего тревожит другое: ложь Ордена, будто все студенты Слизерина поголовно переметнулись к Волан-де-Морту. На деле же были и те — пусть немногие, действующие скрытно, — кто сопротивлялся как мог. Гермиона знала теоретически, что такое возможно, но не догадывалась, что среди них была Пэнси. А может, та просто устала от смертей, неважно с чьей стороны, и хотела лишь одного — не марать руки в чужой крови.
Как бы то ни было, Паркинсон спасла жизнь. Даже когда все считали, что она на это не способна или что ей плевать.
Гермиона гадает: упоминалось ли это на судах в защиту Пэнси? Может, именно поэтому она отделалась условным сроком, в отличие от Драко? От мыслей о беспочвенных слухах и пересудах, окружающих его и его друзей, ей становится не по себе.
Преодолевая неловкость, она спрашивает:
— И ты забрал Полли к себе?
Он качает головой.
— Мы к тому времени уже… потеряли Добби. — Малфой запинается, но продолжает: — И отец больше не доверял эльфам, не хотел видеть их в Поместье. Когда я попросил разрешения привести Полли, он отказал. Но Пэнси умоляла меня забрать её, думаю, боялась за её судьбу. Когда Томас увидел, что я настроен серьёзно, он взвинтил цену, чтобы никто другой не смог заплатить. Но я всё равно выкупил её на свои средства и отправил к Ноттам. Они обращались с эльфами куда мягче большинства, что многих раздражало, зато снижало риск бунта в их доме. Или, может, они просто предпочитали закрывать глаза на происходящее. Так или иначе, после войны Полли попросилась служить ко мне, хотя и была свободна. Даже когда я настаивал, что ей лучше жить с Пэнси, которая первой её спасла, она не отступала. В конце концов я сдался, но с условием: она будет получать жалование и не отказываться от выходных. Сейчас у неё все привилегии наемного работника. Впрочем, скоро она снова отправится к Ноттам. Осенью у Тео родится сын, и его жена попросила прислать Полли — она обучена уходу за младенцами.
— Она будет по тебе скучать, — тихо говорит Гермиона.
Судя по тени грусти в глазах Малфоя — он по ней тоже.
Её слова, кажется, его удивляют.
— Почему?
— Ты был добр к ней, Малфой, — отвечает она. — Ты спас ей жизнь. — Голос становится мягче, интимнее. — Разве можно не быть благодарным за такое до конца своих дней? И не скучать по этой доброте, когда расставание неминуемо?
Он ведь даже не упомянул об этом на суде. Это могло бы помочь — хоть как-то, хоть в чём-то, расскажи он Визенгамоту о Полли. У Гермионы возникает стойкое ощущение, что многое так и не прозвучало на слушаниях или было с лёгкостью отброшено просто из-за его фамилии.
Малфой снова качает головой — резко, категорично — и отводит взгляд.
— Я ничего не сделал, Грейнджер.
Гермиона порывается возразить, но, заметив, как каменеет его лицо при мысли о Добби, осекается. Его чувства, связанные со спасением Полли, явно куда глубже и сложнее, чем ей казалось.
Она оглядывается, впервые по-настоящему пропуская через себя величие библиотеки.
Громады арочных окон пропускают достаточно света из соседних залов, где всё ещё гремит музыка и слышны голоса гостей. Но здесь, в сочетании с мягким трепетом свечей и отблесками камина, царит совсем иная атмосфера — уютная, почти интимная. Библиотека кажется живой. Судя по развернутым свиткам и стопкам книг на ближайшем столе, Малфой проводит здесь больше времени, чем где-либо ещё в Поместье.
Это его убежище. Здесь он прячется от приемов, спасаясь от навязчивого внимания.
Воображение легко дорисовывает эту комнату при свете дня: как солнечные лучи заливают пространство, расчерчивая тенями паркет, стены и бесконечные стеллажи. Здесь расставлены кушетки, обитые зелёным бархатом, а в дальнем алькове обустроен уголок для чтения с видом на внутренний двор. Гермиона живо представляет себя здесь — ранним утром или таким же вечером, как этот. Она видит, как сворачивается калачиком с книгой, поглядывая в окно на падающий снег, на первые цветы, на моросящий дождь или золотую листву. Как засыпает, так и не дочитав страницу.
Взгляд скользит выше — туда, где уходят в полумрак ещё два яруса, — и дыхание перехватывает. Когда-то она была уверена: ей никогда не ступить в библиотеку Малфоев. И всё же она здесь. Книги, о которых она могла только мечтать, сейчас на расстоянии вытянутой руки.
Хотя, возможно, они не совсем в её власти — если слухи о проклятиях против маглов и маглорождённых правдивы.
Гермиона отходит от стола и направляется к ближайшим полкам. Кожей она чувствует, как взгляд Малфоя следует за ней, прожигая обнажённую спину. Чуть наклонившись и стараясь ничего не касаться, она вчитывается в названия на корешках.
— У тебя есть «Итальянское поместье» Джейн Кастор? — спрашивает она, не оборачиваясь.
Малфой подходит почти вплотную. Она ощущает исходящий от него жар, чувствует, как ткань его рукава невесомо скользит по прохладной коже её предплечья. Его костяшки замирают в каком-то трепетном миллиметре от её пальцев.
Никто из них не отстраняется, но оба делают вид, что этого прикосновения не существует.
— Я бы оскорбился, если бы не знал, что ты здесь впервые, — произносит он, не сводя с неё глаз, и неопределённо взмахивает рукой в сторону стеллажей. — Какое издание желаешь? Или, может, предпочитаешь читать на языке оригинала? Хотя, если мне не изменяет память, в этой категории выбор может быть невелик.
Гермиона сдерживает улыбку и закатывает глаза.
— Английский вполне подойдёт. Первое издание, будь любезен.
Уголок губ Малфоя ползёт вверх. В следующее мгновение, пока он продолжает смотреть на неё, с полки срывается том и с аккуратным хлопком ложится в его раскрытую ладонь. Он даже не трудится проверить, та ли это книга, — просто протягивает её Гермионе.
Она склоняет голову, читая название, и изо всех сил старается не выглядеть впечатлённой. Но когда он подносит книгу ближе, инстинкт берет верх — она делает шаг назад.
Рука Малфоя застывает в воздухе.
— Смелее, Грейнджер, — тихо говорит он, заметив тень страха в её глазах. — Ни одна из этих книг не причинит тебе вреда.
Гермиона поднимает взгляд и с удивлением обнаруживает на его лице совершенно нескрываемую мягкость.
Он говорит правду: книги её не тронут.
В голове вихрем проносятся вопросы — о библиотеке, о её тайнах, о защитных чарах. Снял ли он их? И если да — то когда? Сделал ли он это ради неё, и главное — почему? Но мысли отступают, растворяясь в сладком трепете и восторге, от которого замирает сердце. Она робко тянется к книге, пальцы ложатся на гладкую кожу переплёта.
Едва коснувшись обложки, она невольно вздрагивает, ожидая удара, но тело не пронзает болью. Напряжение отпускает, мышцы наконец расслабляются.
В этот раз она позволяет улыбке тронуть губы. Открывает книгу, осторожно перелистывает страницы, пробегая взглядом первые строки романа, который знает наизусть, и находит то самое, последнее предложение, что неизменно заставляет её улыбаться.
Гермиона с хлопком закрывает том.
— «Илиада», первое издание. Древнегреческий.
Он принимает вызов, читающийся в её глазах. Делает шаг назад, удерживая её взгляд ещё мгновение, затем разворачивается и уходит к дальним стеллажам. Взмах рукой — и книга уже у него. Он протягивает её Гермионе, и та почти выхватывает сокровище из его пальцев.
Восхищённо разглядывая находку, всё ещё не веря, что это происходит наяву, она произносит:
— Джунипер Мэй. «Избранная: Первая книга».
Малфой ухмыляется и направляется в другую часть библиотеки, минуя письменный стол и альков. Когда он возвращается с книгой, Гермиона открывает титульный лист. Там витиеватым, летящим почерком выведено:
«Дорогой Драко,
Твоя матушка написала мне, что ты — самый преданный поклонник серии «Избранная», и попросила эту книгу в качестве рождественского подарка, поскольку в этом году ты вел себя как истинный джентльмен. Спасибо тебе за любовь и поддержку, мой дорогой. Наслаждайся этим экземпляром — первым, который я когда-либо подписывала.
Искренне твоя, Джунипер Мэй».
— Позёр, — ворчит она, листая страницы.
Гермиона тоже просила первую часть «Избранной» на Рождество, когда училась на четвертом курсе. Родители сбились с ног, разыскивая её по всей Британии и даже во Франции, где Джунипер жила и писала эту серию, но тираж был полностью распродан за полтора года. А потом жизнь перевернулась настолько круто, что Гермиона забыла об этих книгах, как и обо всём остальном, что когда-то приносило радость.
Она сжимает челюсти, задумчиво проводя языком по зубам. Называет следующее название, и Малфой уже взбегает по винтовой чугунной лестнице. На секунду он исчезает из виду, затем появляется у балюстрады. Он отпускает две книги, и они плавно, подхваченные магией, опускаются прямо в её подставленные ладони.
Она стонет, осознав, что у него два экземпляра одного и того же издания.
— Жадина, — обвиняет она, сердито глядя снизу вверх.
— Предприимчивый, — парирует он.
— Ты же понимаешь, что это совершенно нечестно, — говорит она с наигранным возмущением. — У тебя здесь собраны все книги мира. Не удивлюсь, если Александрийская библиотека спрятана прямо под этим полом и ты скрываешь там все тайны вселенной.
— Я же говорил, что у меня большая библиотека, Грейнджер, — иронично тянет Малфой.
Гермиона щурится, щёки пылают.
Светлая бровь ползёт вверх, подначивая её на ответную колкость, но Гермиона прикусывает язык, выдерживая его взгляд.
Удивительно твёрдым голосом она называет следующее название. Малфой понимающе кивает, и его ухмылка превращается в ослепительную улыбку. Гермиона смущённо опускает глаза на свои руки; в груди разливается жар.
Они продолжают в том же духе: она выпаливает названия, языки и издания — одно абсурднее и раритетнее другого, — а он мечется по залу, взлетая на третий этаж и возвращаясь обратно, добывая для неё книги.
— Бронте! — кричит она.
— Которая? — доносится с мезонина.
Не дожидаясь ответа, он отправляет вниз целую волну парящих книг всех трёх сестёр. Гермиона подпрыгивает, ловя их в воздухе, и едва успевает пригнуться, когда очередной том со свистом проносится мимо головы.
— Ты сумасшедший, Малфой!
Она прижимает к груди растущую стопку, продолжая смеяться, пока книги подбираются к самому подбородку. Малфой лишь ухмыляется, выслушивая очередной запрос, и тут же срывается с места. Тома опускаются в её ладони, кружась, словно осенние листья, и она перехватывает их крепче, как величайшую драгоценность.
Смех становится громче, звонче, беззаботнее. Гермиона запрокидывает голову, заметив, как он испепеляет взглядом не то издание. Он смотрит на книгу так, словно та нанесла ему личное оскорбление, посмев прервать его триумф, а затем решительно разворачивается к лестнице, готовый перерыть всё ради нужного экземпляра.
Но вдруг Малфой застывает на полпути. Он смотрит на неё, и глаза его расширяются от звука, невольно сорвавшегося с её губ.
Гермиона резко обрывает смех. Она ошеломлена тем неприкрытым изумлением, что читается на его лице, и сбита с толку тем, насколько ей самой понравилась эта игра.
Кажется, на секунду они оба забыли, где находятся. Забыли, что происходит за тяжелыми дверьми библиотеки. Они шагнули куда-то далеко — за незримую черту, отделяющую их нынешних, со всей тяжестью момента, от простого и легкого «здесь и сейчас».
Кожу жжёт от его пристального взгляда. Гермиона опускает голову, отворачивается и подходит к столу, чтобы наконец сгрузить ношу. Выдыхает, покусывая губы. Её ладонь ложится поверх стопки потертых кожаных переплетов; она прикрывает глаза, мысленно призывая десятки жизней, скрытых под её рукой, дать совет. Подсказать ответ на неизвестный вопрос или хотя бы даровать ясность сквозь туман повисшей тишины.
Это просто книги, и они просто смеялись, но на краткий миг всё стало чем-то совершенно иным.
— Грейнджер?
Шаги Малфоя неуверенно звучат на лестнице. Он спускается и подходит со спины.
— В чём дело?
Гермиона открывает глаза и поворачивается к нему.
— Существует издание «Божественной комедии» Данте, датированное 1477 годом. Внутри есть посвящение женщине по имени Беатриче Портинари<span class="footnote" id="fn_41225275_0"></span>, сделанное, судя по всему, рукой самого автора. У тебя есть эта книга?
Малфой резким движением отбрасывает непослушные пряди со лба; изумруд в его перстне подмигивает ей в свете свечей. Он хмурится, изучая её лицо, озадаченный странной и очень конкретной просьбой. Он понимает: она чего-то недоговаривает, но не расспрашивает, снова поворачиваясь к полкам.
Его поиски не дают результата, и он хмурится ещё сильнее. Малфой не любит проигрывать — впрочем, как и Гермиона.
Она с мягкой улыбкой подходит к нему, лезет в карман и достает маленький сверток, который упаковала сама.
— С днём рождения, Малфой.
Ему двадцать пять. Ей — двадцать четыре.
Юные по всем земным меркам, но глубокие старики внутри. Война сотворила с ними это безжалостное превращение: оставила с истертыми душами, заперла в телах, ставших вдруг тесными и чужими. Годы, пришедшие следом, обратились в неистовую, лихорадочную гонку — попытку вернуть себе юность, отвоевать саму жизнь. Но Малфой, вопреки своим безупречным, точеным чертам, не тронутым временем, казалось, сдался. Или попросту забыл, что это право у него вообще когда-то было.
Оглядываясь в прошлое, Гермиона с удивлением осознает, насколько тесно её судьба переплелась с его собственной. Он был рядом — непрошенный, нежеланный, — даже когда они оба противились этому притяжению. Он был свидетелем её самого глубокого отчаяния и оказался поблизости в тот миг, когда оковы страха наконец рухнули. Она видела, как он превращался в того мужчину, что стоит перед ней сейчас, и знала наверняка: он так же пристально наблюдал за каждой её переменой.
Принимая подарок, Малфой выглядит так, словно слова вдруг оставили его. Губы беззвучно размыкаются; он не в силах оторвать взгляд от свертка в ладонях — так смотрят на забытые сокровища, не веря, что они существуют. Он совершенно, обезоруживающе растерян. И, глядя на это лицо, искаженное чистым изумлением, Гермиона с пронзительной ясностью понимает: возможно, это и правда его первый подарок за долгие, долгие годы.
— Я… — начинает он, прочищает горло и пробует снова: — Я позвал тебя сюда не ради своего дня рождения, Грейнджер.
Он молчит о том, что и сам до этой секунды не помнил, какой сегодня день. Гермиона думает о сотнях гостей внизу, которые тоже пребывают в неведении. Они пьют, танцуют, празднуют — и всё это по причинам, не имеющим к нему ни малейшего отношения. От этой мысли сердце сжимается: одиночество Малфоя куда глубже, чем она могла вообразить.
— Я знаю.
Он не шевелится. Побелевшие пальцы мертвой хваткой сжимают сверток.
— Открой, Малфой. — Её голос звучит мягко, но настойчиво.
Драко разворачивает подарок с мучительной осторожностью. Его движения методичны: он поддевает ленту, аккуратно отодвигает слои зеленой фольги, словно боится повредить бумагу. Гермиона наблюдает, и в животе всё скручивается в тугой узел от трепета, пока он наконец не извлекает книгу.
На долю секунды её охватывает паника: ошибка. Подарок неудачный. Она могла бы постараться лучше, найти что-то более достойное его искушенного вкуса. Но затем его бесстрастная маска дает трещину. Стоит ему прочесть название, как сомнения развеиваются. Он тут же открывает том на странице с дарственной надписью, пробегает глазами строки и резко вскидывает на неё взгляд.
Гермионе пришлось задействовать все свои связи и во второй раз в жизни — снова ради него — воспользоваться весом своего имени, чтобы отыскать этот экземпляр. Она купила его сразу, как вернулась из поездки, в те лихорадочные дни, когда не находила себе места от желания увидеть его. Ей нужно было сделать для него хоть что-то. Она искала этот подарок в отчаянной надежде, что сможет быть рядом в его день рождения.
Уникальное издание. Ходили слухи, что оно осело у частного коллекционера, а затем и вовсе исчезло из истории. Она потратила несколько суток на поиски, нуждаясь в чем-то вещественном, осязаемом, связывающем её с Малфоем, чтобы не сойти с ума от собственных мыслей. И когда книга нашлась, она немедленно сделала ставку. Полученное письмо с подтверждением показалось чудом.
— Что там написано? — невинно интересуется она, хотя прекрасно знает текст. Именно ради этих слов она и совершила покупку.
— L'amor che move il sole e l'altre stelle<span class="footnote" id="fn_41225275_1"></span>, — выдыхает он, безупречно цитируя по памяти. Хватка на переплете усиливается. Что-то быстрое, словно отголосок далекого, почти стертого воспоминания, вспыхивает в глубине серых глаз и тут же гаснет. — Как… как ты?..
— Я прочла твой дневник, — выпаливает Гермиона. Плечи опускаются: наконец-то она избавилась от груза вины, давившего всё это время. — Клянусь, это вышло случайно. Ну, то есть… если честно, сначала случайно. А потом… уже нет.
Малфой опускает глаза к книге. Пальцы скользят по чернильным строкам, а Гермиона жадно изучает его лицо, ища малейшие признаки гнева или презрения.
Но их нет.
— Когда? — спрашивает он. Даже голос звучит приглушенно.
Гермиона колеблется, но затем выдает на одном дыхании:
— Перед бурей. Я искала своё перо и наткнулась на твой дневник. Но я не пыталась найти именно его, честно! Он просто упал, раскрылся на той странице… Я увидела фото, где ты с матерью — кстати, очень красивое фото, — и попыталась положить его обратно, но заметила рисунки…
— Спасибо.
Гермиона осекается.
— Что?
— Спасибо за подарок, Грейнджер, — повторяет он. — Он идеален. Это была любимая строчка матери.
— Но дневник… — Она растерянно моргает. — Ты не злишься?
Он пожимает плечами и бережно закрывает книгу, оглаживая ладонью обложку.
— Ты нашла его гораздо позже, чем я ожидал.
— Что?
Он бросает на неё короткий, нечитаемый взгляд, затем подходит к столу и снова аккуратно заворачивает подарок, чтобы убрать в безопасное место.
— Я знал, что ты его найдешь.
Она смотрит на него, силясь осознать смысл слов.
— Но там было… кое-что очень личное, Малфой.
— Я знаю.
— Вещи, которые, кажется, мне не полагалось читать, — уточняет она. Очевидно, он забыл, что именно доверил бумаге, раз реагирует так спокойно. Она ожидала ярости, обвинений в нарушении границ, угроз. Но не… этого.
— Ты можешь читать всё, что я пишу, — говорит он просто. Заметив её ошеломленное выражение, смотрит на неё долгим, странным взглядом. — Я ведь читаю то, что пишешь ты. Не имеет значения, если ты делаешь то же самое.
— Даже про фото? — робко спрашивает она.
— Да, Грейнджер.
— И письмо?
Она не уточняет, какое именно, но он знает. Речь о записи, адресованной его матери. О ней.
Он смотрит твердо, не отводя глаз.
— Да. И письмо тоже.
Память услужливо подбрасывает образы: сколько раз её имя чернело на страницах его дневника. Она была поражена частотой этих упоминаний. Каждая запись, каждая торопливо выведенная буква «Г», беглые наброски на полях… Он писал это, зная, что однажды она может прочесть. Ожидая, что она увидит.
Что это меняет? Ничего? Или абсолютно всё?
— Ты очень талантлив, — произносит она, когда выносить интенсивность его взгляда становится невозможно. — Я про твои рисунки. И картины тоже — я видела их. В галерее, снаружи. До того, как пришла в библиотеку.
Она понимает, что лепечет, запинается, теряет самообладание.
Он снова делает шаг к ней. Пространство между ними вспыхивает, оживает, словно сжатая до предела пружина, готовая вот-вот распрямиться и позволить им наконец столкнуться.
В глазах Малфоя мелькают искры веселья.
— Правда?
Гермиона проводит кончиками пальцев по бархатистым лепесткам нарциссов, кожей чувствуя, как взгляд Малфоя неотрывно следит за этим движением — от одного бутона к другому.
— Твой дом пытался свести меня с ума, знаешь ли.
Он задумчиво потирает большим пальцем подбородок, чуть морщась.
— Да, я в курсе.
— Пэнси доложила?
Он опирается бедром о край стола, скрещивая лодыжки.
— Можно и так сказать.
Выходит, чутьё её не подвело. Малфой ведал о каждом её вздохе, о каждом шаге, что отзывался эхом в стенах Поместья. Был ли он незримым свидетелем того, как она, потерянная, блуждала по лабиринтам коридоров? Видел ли, как она переступила порог гостиной, как замерла, встретившись взглядом с собственным отражением, или как жадно вчитывалась в черты его лица на портрете?
От одной этой догадки лицо обжигает жаром. Ей было бы невыносимо стыдно — до желания провалиться сквозь землю, — не соверши она с тех пор вещей куда более откровенных и неловких.
— Что думаешь о вечеринке? — спрашивает он, и в тоне сквозит неподдельный интерес.
— Она волшебная, — честно отвечает Гермиона. Она берет один нарцисс за стебель и медленно вращает его между пальцами. — Во всех смыслах, Малфой. Как тебе вообще пришло всё это в голову?
— Не знаю. — Он поджимает губы, раздумывая. — Полагаю, я просто знал, чего от меня ждут. А остальное — лишь то, что лежит на поверхности.
— Почему ты так долго не появлялся? — спрашивает она, не в силах скрыть нотки обиды. — Я прождала там целую вечность.
Ладонь Малфоя ложится на затылок; он смущенно ерошит волосы и бормочет что-то нечленораздельное.
Гермиона хмурится, скрещивая руки на груди.
— Что ты сейчас сказал?
Он смотрит на неё с видом мученика, пойманного с поличным.
— Цветы. У меня возникли проблемы с цветами.
Гермиона оглядывается, окидывая взглядом колышущееся море белых бутонов.
— А с ними-то что не так?
Кончики его ушей предательски розовеют.
— Их было слишком много, и мне пришлось экстренно решать, куда деть излишки. Флорист решил, что я ошибся в заказе, и приписал лишний ноль, а Полли, пытаясь разобраться с доставкой, случайно наложила заклятие умножения. Всё здесь было погребено под нарциссами до самого потолка, пришлось разгребать этот хаос вручную. Теперь они распиханы по всему Поместью.
— Их было больше, чем здесь? — недоверчиво переспрашивает она.
Малфой морщится.
— Перебор?
Он выглядит настолько искренне смущенным — возможно, впервые в жизни, — что Гермиона смотрит на него завороженно.
— По-моему, ты даже отдаленно не представляешь, что такое «перебор», Малфой, — дразнит она.
— Нет, — соглашается он. Тень улыбки исчезает, он опускает руку, вновь становясь пугающе серьёзным. — Только не когда речь идёт о тебе.
Гермиона опускает глаза на цветок в своей руке, не выдерживая тяжести его взгляда.
— Не верится, что ты прожил здесь всю жизнь, — говорит она, тщетно пытаясь унять жар, заливающий щёки, и поглаживая бархатистый лепесток. — Что это место — твой дом, и ты живешь здесь совсем один.
— Это не мой дом, Грейнджер.
Голос звучит ровно, полностью лишенный эмоций.
Гермиона хмурится, вскидывая на него глаза.
Всё его тело словно вмиг налилось свинцовой тяжестью. Будто на плечи опустилась невидимая могильная плита, пригибая позвоночник, затягивая ноги в зыбучий песок. Но лицо остается открытым. Никакой привычной брони, никакой заслонки во взгляде. Он смотрит прямо, безмолвно транслируя: «Спрашивай, и я отвечу. Спрашивай всё, что хочешь знать».
Это его способ стараться ради неё. Впустить её туда, где двери были заперты на засовы годами.
— Что ты имеешь в виду? — тихо спрашивает она.
— Я здесь не живу, — отвечает он. — Уже пять лет.
С тех пор, как вышел из Азкабана.
— Это не мой дом, — повторяет он, на этот раз жестче, отчеканивая каждое слово. — Он перестал им быть много лет назад. Фактически он под контролем Министерства и Гринготтса, пока не истечет мой испытательный срок. Я обязан предоставлять доказательства проживания и соблюдать условия надзора, чтобы Поместье оставалось записанным на меня. Полагаю, вечеринки в этом смысле мне на руку: для надзирателей это достаточное подтверждение, что я здесь чем-то занят. Они просто не знают, что я бываю тут всего один день в неделю.
Они впервые открыто касаются темы судов и его приговора. То ледяное безразличие, с которым он говорит об этом, выбивает почву из-под ног. Смирение в его тоне пугает. И хотя у него было достаточно времени принять эту реальность, Гермиону каждый раз передергивает, когда она слышит о кабальных условиях, в которые его загнали.
Тело пробирает дрожь при мысли о Поместье, стоящем во тьме всю неделю. Огромные пустые залы, населенные призраками прошлого. Тишина, зияющая и кровоточащая. Неприкаянные тени, бродящие на воле в отсутствие того, у кого есть ключи — и смелость, — чтобы их запереть.
Малфой прав. Это не дом. И, наверное, перестал им быть задолго до окончания войны.
— Я не знала, Малфой, — произносит она глухо.
Каждый день напоминает ему, что его жизнь ему не принадлежит. Ей мучительно хочется сделать хоть что-то, чтобы он забыл об этом. Снять эту плиту с его плеч хотя бы на миг.
— Почему ты никогда не приходила раньше?
Гермиона замирает. Нарцисс забыт в опущенной руке.
Он задал этот вопрос так легко, с такой пугающей небрежностью, что ответ застревает в горле костью.
— Ты ни разу не пришла, — продолжает он, не давая ей опомниться. — За пять лет ты не появилась ни на одной вечеринке.
Губы Гермионы приоткрываются в растерянности.
— Я не думала, что ты этого хочешь.
Она наблюдает, как он тянет за алым атласом ленты, которой перевязан один из букетов. Лениво распутывает узел, наматывает шелк на длинные пальцы — снова и снова, гипнотизируя этим движением.
— А ты сама этого хотела?
— Все говорят о твоих вечеринках, Малфой. Сегодня я встретила людей, которые прилетели с другого конца света, чтобы увидеть всё это…
— Я не об этом спросил. Я говорю о тебе, Грейнджер. — Голос падает до хриплого шепота, глаза темнеют. — Почему ты никогда не приходила?
«Я могла бы сказать правду», — мелькает спасительная мысль. Признаться, что иногда по ночам представляла эти приемы, а потом каждый понедельник жадно глотала строчки в газетах, пытаясь уловить хоть тень его образа между строк светской хроники. Она боялась. Боялась, потому что не знала, во что превратится её жизнь, если она однажды решится переступить порог. Боялась того, что это будет значить для неё на следующее утро.
Её жизнь тоже не принадлежит ей самой. И, возможно, именно поэтому она не приходила.
— Из-за Поместья? — спрашивает он, и лоб его прорезает морщина. — Я ведь всё изменил ради тебя. Или, по крайней мере, всё, что было в моих силах. Я запечатал подземелья, уничтожил и перестроил гостиную. Я перекроил всё так, чтобы, если ты когда-нибудь решишься прийти, ты смогла вытерпеть это место достаточно долго, чтобы остаться. Чтобы ты могла простоять здесь достаточно времени, и я успел бы увидеть тебя, прежде чем ты уйдешь.
Она не уверена, что правильно его расслышала. Не уверена даже, что всё ещё стоит на ногах.
— Или дело во мне? — Голос его срывается, и он смотрит на неё так, словно её ответ способен уничтожить его окончательно. — Ты не приходила из-за меня?
— Малфой, — выдыхает Гермиона. — Я…
— Ты думала обо мне? — спрашивает он. — Потому что я думал о тебе. Когда я делал всё это, я думал только о тебе.
В его голосе слишком много честности — пугающей, невыносимой. Слова обнажены до предела, нервы натянуты струной: он стоит на краю, ожидая, что её ответ столкнет его в пропасть. Она и понятия не имела. Ей и в голову не приходило, что её присутствие — или отсутствие — вообще имело для него хоть какой-то вес.
В сердце словно вонзается ледяная игла, и старая рана начинает кровоточить: мысль о Малфое, всё это время ждущем, когда она войдёт в его двери, невыносима. Потому что она знает это чувство слишком хорошо. Ей знакома эта жажда: искать и искать, затаив дыхание, ловить хоть отблеск, хоть тень его присутствия в толпе.
Гермиона резко отталкивается от стола, прочь от дурманящего, сладкого запаха нарциссов. Она проходит мимо него к полкам — ей нужно движение, чтобы не рассыпаться, чтобы осознать происходящее.
— Я здесь сейчас, — говорит она, чувствуя, как вспыхивают щёки, и разворачивается к нему. — Ты позвал меня, и я пришла. Это был тест, да? Проверка на прочность: смогу ли я выдержать толпу, взгляды всех, кто меня знает? Приду ли я добровольно, зная, что напишут в газетах? К утру об этом будет гудеть весь магический мир, и ты хотел увидеть, явлюсь ли я, несмотря ни на что.
— Это был не тест, — тихо отвечает он.
— И всё же. Ведь вскоре все узнают.
— Никто не узнает, Грейнджер.