Глава 8 (2/2)

Малфой прав. Она чувствует это, хоть его истинные мотивы и остаются для нее загадкой. В голове уже вырисовывается план. Польза от его совета, вне всяких сомнений, перевешивает все личные предубеждения.

Он неспешно продолжает, пункт за пунктом разбирая недочеты, которые, по его мнению, требуют доработки. Гермиона стоит как вкопанная, слушая вполуха, мыслями витая где-то далеко. Она соглашается с большинством его предложений, сдерживая себя, чтобы не спорить по мелочам.

— Это ведь было не так уж и сложно, правда? — его легкий, почти игривый голос внезапно разрывает тишину.

Гермиона возвращается в реальность, удивленно глядя на него.

— Что?

— Принимать критику, — небрежно бросает Малфой, и в голосе его появляются те самые дразнящие нотки, от которых она вскидывает голову. — Уверен, со временем ты научишься принимать замечания к своей работе с большим изяществом.

— Больше практики не понадобится. Как и поводов для твоей критики, Малфой.

В его глазах вспыхивает озорной огонек при виде ее разгорающегося гнева. Он понижает голос до почти интимного шепота:

— Так что, если почувствуешь непреодолимое желание выпустить пар… выплеснуть всё это твое подавленное…

— Мне нечего подавлять, — цедит она сквозь зубы.

— …желание на кого-нибудь накричать, то выплескивай всё на меня. Уж я-то пойму твою потребность в разрядке.

Он откидывается на спинку стула, на губах играет тень ухмылки. И ждет.

Он провоцирует тебя, Гермиона. Не включай «Режим Грейнджер».

— На твоем месте я бы не делала таких предложений, — она чуть склоняет голову, ловя его взгляд. В ответ он лишь кривит губы в издевательской ухмылке. — Что бы я ни сделала с тобой на этот раз, исправить это будет не так-то просто. За эти годы я выучила несколько весьма изящных проклятий, и мне не терпится их опробовать. — Она выпрямляется, скрещивая руки на груди. — Поверь, я уже не та, что прежде, Малфой.

Его серебристые глаза впиваются в нее, и вся напускная бравада рассыпается в прах. Внезапно она чувствует себя уязвимой, беззащитной. Гермиона заставляет себя не двигаться, пока его взгляд медленно скользит вниз — с ее лица на волосы, шею, на воротник рубашки. Почти весь кожный покров скрыт тканью, но этот путь оставляет фантомный, горящий след. Гермиона крепче сжимает руки, борясь с диким желанием содрать с себя эту пылающую кожу, которая словно и не принадлежит ей.

Наконец его взгляд возвращается к ее лицу.

— Поверь, Грейнджер, — тихо, почти беззвучно произносит он. — Я это вижу.

Именно то, как он это говорит, заставляет ее сердце споткнуться и пропустить удар.

Слова, что не значат ровным счетом ничего.

И которые, кажется, значат для него все.

Она приоткрывает губы, чтобы бросить в ответ что-то едкое, что-то, что вернет ей равновесие. Но слова обращаются в пепел перед реальностью: перед блеском его волос в закатном свете, перед запахом ванили и тепла, который вдруг кажется таким знакомым, таким похожим на далекий отголосок дома.

Гермиона плотно смыкает губы. С трудом сглатывает колючий ком в горле. Малфой вопросительно изгибает бровь, и этот жест рождает в ней дикое, неуместное желание — провести пальцем по этой платиновой дуге, разгладить ее.

— У тебя чернила на лице, — наконец произносит она, но голос звучит жалко и совсем неубедительно.

Гермиона выхватывает пергамент из его рук и отворачивается, прежде чем он успеет ответить. Прежде чем на его губах появится эта раздражающая, всезнающая усмешка.

Она прижимает свитки к груди, словно щит. Лицо горит, но этот жар — не от гнева.

Он — порождение чего-то совсем иного. Нового.

Того, чему она боится дать имя.

***

Драко Малфой ведет нечестную игру.

В их безмолвной войне, в этой бесконечной партии без правил и конца, Гермионе на миг показалось, что она побеждает. Стоило догадаться, что затишье не продлится долго. По правде говоря, виновата она сама: нельзя было терять бдительность, нельзя было позволять мелким победам, вырванным в тесноте автомобиля, вскружить себе голову. Стоило помнить: у Малфоя всегда припрятан козырь. И он лишь выжидал момент, чтобы его разыграть.

Их маленький караван останавливается на привал, когда на равнину опускается вечер. Поужинав, Гермиона ускользает из общего круга, ища уединения, чтобы наконец-то добраться до дальней палатки и секретов дневника Сафии.

И разумеется, Малфой уже там.

Он сидит, небрежно вытянув длинные ноги, скрещенные в лодыжках. Темные брюки, облегающая серая рубашка. Одна рука лениво перелистывает страницы его собственного дневника. Другая — властвует над тарелкой с апельсинами.

Ее апельсинами.

Теми самыми.

Теми, что она попросила Амину приберечь специально для нее. Теми, о которых она мечтала весь день, пока они тряслись под палящим солнцем. Теми, в холодную и сочную мякоть которых мечтала впиться зубами.

И да, теми самыми, о которых она час назад спрашивала его, не видел ли он их. И в ответ получила лишь полный брезгливого недоумения взгляд и глухое «нет».

Кровь стынет в жилах. Гермиона медленно проводит языком по зубам, буравя его взглядом, от которого, кажется, вот-вот вспыхнет огнем сухой воздух шатра.

Малфой умудряется отравлять ей жизнь каждый божий день. Но это… Это уже слишком.

Ее апельсины.

Первобытный инстинкт вопит: подойти, выхватить тарелку, накричать. Но нет. Только не сегодня. Она не доставит ему такого удовольствия. Не станет подтверждать его же правоту, закатив истерику из-за каких-то чертовых апельсинов.

Вместо этого Гермиона направляется к плетеному креслу напротив. Она заставляет себя не смотреть на него, ни единым жестом не выдать, что ее появление здесь — не случайность. Но она спиной чувствует его взгляд с той самой секунды, как вошла. Тяжелый, пристальный — взгляд змеи, готовящейся к броску. Его жар почти осязаем; на мгновение она сбивается с шага. Лишь крепче сжав челюсти, Гермиона вскидывает подбородок и, вложив в движения как можно больше ленивой небрежности, опускается в кресло. Устраивается, чуть поелозив, и медленно закидывает ногу на ногу.

Она роется в бисерной сумочке и достает дневник — свой привычный щит. Тяжелый, неотступный взгляд Малфоя провожает каждое ее движение. Гермиона делает вид, что не замечает, наугад открывает уже прочитанную страницу и притворяется поглощенной чтением.

Но ощущение его взгляда никуда не девается. Оно почти физически ощутимо: давит, жжет кожу на затылке.

С коротким, раздраженным вздохом она поднимает голову, забыв про дневник на коленях.

Их взгляды сталкиваются.

Лицо его — непроницаемая маска, но в глазах — откровенный, насмешливый вызов. Он бросает мимолетный взгляд на апельсины, потом снова на нее, и тень усмешки трогает его губы. Он знает. Прекрасно знает причину ее ярости, и это его забавляет. Ее собственный взгляд, она уверена, становится испепеляющим.

Он закрывает свой дневник, сцепив пальцы на обложке.

Безмолвное объявление войны.

Что ж. Раз он так хочет — их игра выходит на новый уровень. Впервые их не разделяет спасительное пространство автомобильного салона, гасящее напряжение. Собрав весь свой гнев в одну точку, Гермиона сужает глаза и смотрит ему прямо в лицо.

Они смотрят друг на друга — пять секунд, десять, пятнадцать. Ее взгляд тверд, но тут она замечает движение у него на коленях, и глаза на долю секунды опускаются вниз. Его пальцы лениво поглаживают бок апельсина. Уголки его губ опасно ползут вверх.

И в этот миг она понимает: она проигрывает эту партию.

Он не отводит взгляда. Его немигающие серебристые глаза впиваются в ее карие. Гермиона остро сознает, что его играющие с фруктом пальцы — это тайное оружие. Она должна была догадаться. После истории с клубникой… для него месть — дело чести. Она сжимает дневник так, что костяшки белеют, и уже знает, чем закончится эта битва.

Это нечестно. Игра не по правилам.

Малфой медленно перекатывает апельсин в ладони, большой палец надавливает на гладкую кожуру. Затем указательный медленно скользит от основания к верхушке, замирает в ямочке у плодоножки. Гермиона прикусывает щеку изнутри, заставляя себя смотреть. Жар заливает щеки.

Ноготь вонзается в кожицу. Одним плавным, непрерывным движением он стягивает ее по спирали, обнажая влажную, истекающую соком мякоть.

Два тонких пальца отламывают дольку. Дыхание застревает у Гермионы в горле, когда Малфой, не сводя с нее глаз, подносит оранжевый полумесяц к губам.

Он приоткрывает рот. Кончик языка встречает каплю сока, стекающую по пальцу, и медленно, лениво втягивается обратно, и лишь затем долька исчезает во рту. Желваки ходят на его скулах, пока он так же медленно, демонстративно ее разжевывает. Капля сока повисает на нижней губе. И он, дьявол, только ухмыляется, когда язык вновь выскальзывает наружу и одним влажным движением слизывает ее.

Боже, какой же идиоткой она, должно быть, выглядела со своей клубникой, если он ест апельсин вот так.

Гермиона судорожно сглатывает в такт ему, и жар обжигает горло, растекаясь по груди.

В отчаянной, панической попытке спастись она отрывает взгляд от его губ.

Эта апельсиновая пытка, казалось, обострила все чувства до предела. Гермиона вдруг замечает, как светлая челка падает на лоб с продуманной до мелочей небрежностью. Замечает, как взъерошены у корней волосы — след его же пальцев, в досаде или по привычке прошедшихся по ним. Его ресницы — светлые, несправедливо, немыслимо длинные. При каждом медленном моргании они мягко касаются кожи. Где-то на задворках сознания шепчет зависть.

Легкое напряжение вокруг глаз лишь подчеркивает их цвет — чистую, холодную ртуть. И Гермиона знает, хоть и не может разглядеть отсюда, что в глубине этого серебра таится россыпь серых крапинок. Она уже видела однажды, как играет в них свет, когда он отвлекся, и восхищалась этой потаенной сложности.

Ее взгляд скользит ниже, к точеной линии носа — настолько прямого, с таким острым кончиком, что возникает мимолетное, безумное желание провести по нему пальцем. Она видит, что темные круги под глазами, такие глубокие в тот далекий первый день, почти исчезли. Неужели он стал лучше спать? Но тени под его высокими, резко очерченными скулами и вдоль линии подбородка, кажется, лишь углубились.

Скулы и переносицу тронуло закатное солнце, и на них заиграл легкий румянец. Он придает его лицу здоровое сияние — разительный контраст с его привычной, измученной бледностью.

Ее взгляд снова срывается к его губам. От сока они стали влажными, обретя насыщенный вишневый оттенок, и в центре изгибались идеальной аркой Купидона. Их мягкость резко контрастировала с острыми чертами его лица, но в этом была своя гармония. Почти архитектурная. Словно только таким он и мог быть.

И тут Гермиона осознает.

Малфой красив. По-настоящему красив.

Это не стало открытием. Лишь напоминанием.

Она всегда это знала. Приходилось признавать, когда она видела толпы девчонок — и далеко не одних только слизеринок, — которые вились вокруг него в Хогвартсе.

Собственного мнения на этот счет у нее не было. По крайней мере, до Святочного бала на четвертом курсе. Она случайно подслушала, как Лаванда с сестрами Патил, хихикая, рассуждали, влияет ли статус «высокомерного богатого ублюдка» на умение целоваться. Ей захотелось закатить глаза — Гарри только что едва не погиб в первом испытании, а они несут такую чушь! — но вместо этого она замерла и против воли отыскала взглядом Малфоя в другом конце зала, стоявшего с Блейзом и Пэнси.

В тот год все мальчишки переживали неловкий период взросления и отращивали волосы. И пока Гермиона умоляла Гарри с Роном позволить ей хотя бы подровнять их лохматые патлы, она смотрела на Малфоя и думала, что к нему и близко нельзя подпускать никого с ножницами. Его волосы, уже довольно длинные, мягко вились у ушей, и ему приходилось то и дело встряхивать головой, чтобы убрать их с лица. И в тот миг ей вдруг до дрожи, до озноба захотелось самой запустить в них пальцы. Мысль абсолютно ошеломительная. Пугающая.

Малфой наклонился к Пэнси, что-то шепнул ей с той самой лукавой ухмылкой и уже знакомым изгибом брови. Пэнси зарделась. А Гермионе пришлось отвернуться: ее собственные щеки пылали так, будто эту тайну доверили ей, а не Паркинсон.

До конца ужина ее не отпускала мысль: каково это — быть той, на кого он так смотрит? Услышать от него что-нибудь, не имеющее отношения к чистоте крови?

Да, он был красив. Это объективный факт.

Но Гарри нужна была помощь. Рон вел себя как последний идиот. А это, в конце концов, был чертов Драко Малфой.

И она отогнала эту мысль. Похоронила ее глубоко, под завалами неотложных дел и тревог за друзей.

Теперь же она задается вопросом, чье наследие так явно проступило в его чертах? Она видела Люциуса и Нарциссу лишь несколько раз, и каждая из этих встреч оставляла в душе только горечь и холод. Но сейчас, когда дым войны рассеялся, она может беспристрастно признать: они были поразительной парой, в которой красота одного уравновешивала характер другого, создавая странный, почти пугающий в своей гармонии союз.

Легкая морщинка пролегает между его светлыми бровями. Малфой отрывается от апельсинов; он вдруг понимает, что она не просто смотрит — она его изучает.

На миг его уверенность дает трещину. Он кажется сбитым с толку, почти уязвимым под ее пристальным, оценивающим взглядом.

Но это длится лишь мгновение. Его пальцы возвращаются к апельсину, чтобы отделить еще одну дольку, и Гермионе не остается ничего другого, как отвернуться, чувствуя, как предательский румянец заливает ее от щек до самых корней волос. Уголок его губ изгибается в торжествующей ухмылке. Она уверена: он знает, что на этот раз он не просто выиграл их глупую игру. Он получил нечто большее.

Никогда еще звук собственного имени не был для нее таким спасением. Она буквально срывается с места, устремляясь на зов, как к спасательному маяку, прежде чем он успевает перемениться в лице.

Амина машет ей, подзывая к карте, над которой они склонились вместе с Тони и Линой. Но тут, к ее ужасу, за спиной раздаются шаги. Неторопливые, уверенные. И их гулкий отзвук отдается в ее сознании, натянутом, как струна.

— Мы пытаемся наметить оставшийся путь, — ровным, сосредоточенным голосом говорит Амина. Гермиона проскальзывает между ней и Линой, впиваясь взглядом в раскинутый на столе пергамент. Палец Амины скользит по карте. — Мы вышли отсюда, из Марракеша, миновали вот эти земли и скоро будем в Сахрите — это город у самого подножия Атласских гор, прямо на побережье. Оттуда рукой подать до Уарзазата, а за ним — пустыня. На юг, меньше недели пути.

— А что там? — спрашивает Гермиона, указывая на точку с пометкой «Сахрит». Присутствие Малфоя она ощущает за спиной за миг до того, как тень падает на карту. Воздух рядом с ней словно густеет и холодеет. Она заставляет себя не поднимать головы, упрямо глядя в пергамент.

— Это магический город, — продолжает Амина, не замечая повисшего в воздухе напряжения. — Наш опорный пункт на случай чрезвычайной ситуации в пустыне, там есть магическая больница. Я там отлучусь — нужно настроить порталы и забрать последнюю партию припасов. Оттуда, если понадобится, мы сможем вернуться в Агадир, ближайший крупный маггловский город. К тому же, это наш последний почтовый пункт. Как только мы углубимся в пустыню, поддерживать связь с внешним миром станет почти невозможно. Так что я всех предупредила: последняя возможность отправить письма будет именно в Сахрите.

— В дневнике Сафии есть запись об одном несчастном случае, — задумчиво произносит Гермиона. Ее палец легко скользит по пергаменту, обводя слово «пустыня». — Половину ее команды пришлось эвакуировать с помощью порталов. Сама Сафия была одной из немногих, кто остался. Все списали на трагическую случайность — песчаную бурю, что накрыла их лагерь. Мы знаем, где именно это произошло?

Амина устало вздыхает, проводя рукой по волосам.

— К сожалению, нет. Песчаные бури здесь не редкость, и отследить их почти невозможно. Я надеюсь, нам просто повезет, потому что предсказать погоду в этих краях — затея почти безнадежная.

— Слишком много шума из-за пещеры, которой, может, и в помине нет, — флегматично бросает Тони, раскуривая сигару и небрежно ткнув ею в сторону карты. — Мы вообще уверены, что это не выдумка?

— Не поздновато ли для сомнений, Тони? — ленивый и тягучий голос Малфоя сочится неприкрытым снисхождением.

— А разве мы не за этим здесь? — тут же возражает Гермиона, испепеляя взглядом уже Малфоя за его тон. — Чтобы найти эту пещеру?

Тони пожимает плечами и вынимает сигару изо рта, выпуская кольцо едкого дыма. Малфой брезгливо морщится.

— Не все. Для кого-то и само путешествие — цель. К тому же, вероятность найти эту пещеру, будем честны, ничтожна. Боюсь, кое-кто из нас может попросту не выдержать того, что ждет впереди.

— Что это еще значит? — цедит Лина, скрещивая руки на груди. Как по команде, Гермиона и Амина поворачиваются к Тони и повторяют ее жест.

Малфой тоже поворачивается к нему, но на губах играет злая ухмылка. Он словно с нетерпением ждет, как Тони будет выкарабкиваться из ямы, которую сам себе и вырыл.

— Ну, знаете… — Тони неловко ерзает, ища поддержки во взгляде Малфоя, но натыкается лишь на ледяное безразличие. — Говорят, мужчинам пещеру не найти, потому что мужская природа… ну, она… не очень-то располагает к просветлению.

— Разумеется, мужчины не могут ее найти. Вы все просто невыносимы, — в голосе Гермионы звенит сталь, когда она ловит взгляд Тони. — Но, к нашему счастью, Тони, мы — не мужчины.

Смех Лины и Амины разряжает обстановку. Тони, силясь сохранить лицо, неловко им вторит. Амина по-дружески обнимает его за плечи, и они уходят, унося карту, когда Дана кричит, что пора готовиться к отправлению.

Гермиона остается одна, погруженная в свои мысли, и не сразу понимает, что он не ушел. Малфой все еще стоит рядом. Не двигается. Просто смотрит на нее странным, задумчивым взглядом.

Она устало вздыхает и поворачивается к нему. Он так близко, что ей приходится задрать голову, чтобы встретить его взгляд.

— Что, Малфой? Хочешь тоже добавить свою щепотку женоненавистничества?

— Ты думаешь, за той песчаной бурей стояло нечто большее.

Это не вопрос. Констатация факта.

И она на мгновение теряет дар речи, ошеломленная тем, как легко он прочел ее мысли, угадал самые потаенные сомнения.

Гермиона медленно кивает.

— Я изучила отчеты других экспедиций. Тех, кто, как и Сафия, пытался составить карту своего пути. И во всех них прослеживается одна и та же закономерность. Сначала они чувствуют, что близки к цели, что пещера где-то рядом. А потом… потом всегда случается нечто, что заставляет их повернуть назад.

— Например?

Она изучает его лицо в поисках подвоха, но оно непроницаемо. И она цепляется за этот разговор, как утопающий за соломинку. За возможность притвориться, что она ничуть не смущена. Что она совершенно невозмутима после того, как он ел перед ней этот проклятый апельсин.

— Иногда — проблемы с навигацией, — ее голос звучит ровнее, чем она ожидала. — Группа следует карте, но блуждает кругами, раз за разом возвращаясь в исходную точку. Иногда — песчаные бури, как у Сафии. Настолько сильные, что они просто сметают экспедицию. Кто-то непременно заболевает таинственным, изнуряющим недугом. Итог всегда один: если задержаться в пустыне дольше, чем позволяют припасы, смерть неизбежна. Большинство экспедиций сворачиваются, так и не успев по-настоящему начаться.

— Возможно, это просто совпадения, — говорит он.

— Думаешь? — она рассеянно теребит кожу у основания большого пальца. — И как долго мы будем все списывать на совпадения? Если мы верим в случайность, то и успех Сафии — тоже всего лишь случайность. И тогда бессмысленно надеяться, что ее дневник приведет нас к цели. Как можно доверять пути, который является лишь плодом случайности?

— Значит, это не совпадение, — деловито заключает он. Малфой прислоняется к столу и, задумавшись, прикусывает нижнюю губу. Взгляд Гермионы тут же прилипает к этому месту. От одного воспоминания о том, как губы всего мгновение назад расправились с апельсином, щеки снова заливает жар. К счастью, он, кажется, слишком ушел в свои мысли, чтобы заметить ее смятение.

— Раз уж мы готовы поверить в мифическую пещеру, дарующую просветление, значит, нужно признать: в этом путешествии ничего не происходит случайно. Какова вероятность, что все, кто был на пороге открытия, кто был уверен, что вот-вот найдет пещеру, — каждый раз натыкались на непреодолимое препятствие? Это не может быть просто так.

Его взгляд ловит ее, и Гермиона тут же отводит глаза.

В наступившей тишине ее голос звучит неожиданно твердо:

— Малфой, я считаю своим долгом тебя предупредить, потому что повторять не стану. И, возможно, от того, что я сейчас скажу, тебя хватит удар. — Она снова смотрит ему в глаза и медлит, растягивая мгновение. Он лишь сощуривается в ответ, выжидая. — Думаю… ты… возможно, прав.

Он вскидывает бровь.

— Похоже, это было непросто.

— Я умею признавать чужую правоту.

— Разумеется. Но ты хоть раз представляла, что признаешь мою? — спрашивает он, и в голосе, на удивление, нет и следа привычной язвительности. Уголок его губ снова ползет вверх, и до Гермионы вдруг доходит, что она никогда не видела его настоящей, искренней улыбки. По крайней мере, не той, что предназначалась бы ей.

И в это мгновение ей отчаянно хочется сделать что угодно лишь бы заслужить такую улыбку.

Его изучающая усмешка заставляет ее тотчас вновь отвести взгляд.

— Это вполне укладывается в общую мифологию, — торопливо говорит она, отчаянно цепляясь за спасительную мысль, которая вернет разговор в безопасное русло. — Предположить, что некая магическая сила просто физически не подпускает людей к пещере.

Он серьезно кивает.

— Значит, мы готовимся встретить препятствие, которое попытается сбить нас с пути.

— Ты правда думаешь, что мы сможем ее найти?

Она и сама не знает, почему так отчаянно ждет ответа. Но это вдруг становится важным. Возможно, потому, что они наконец-то говорят о чем-то настоящем. Она понимает: за всем его показным безразличием все это время скрывалось пристальное внимание. И теперь ей до смерти хочется знать, что он думает на самом деле.

Он на мгновение замирает, обдумывая вопрос. И когда наконец отвечает, искренность в его голосе застает ее врасплох:

— Если верить, что дневник Сафии способен нас куда-то привести, — тихо произносит он, — то кто и сможет найти пещеру, так это только ты.

Сам факт, что он произносит это вслух, поражает ее.

— Не знаю, почему все так думают. Боюсь, я всех просто разочарую.

— Ты нашла крестражи, Грейнджер. Значит, найдешь и это.

При одном упоминании о том времени она морщится. Ее взгляд скользит к машинам, возле которых уже собирается команда. Они остались одни. Тишина палатки и их недолгое уединение скоро будут нарушены.

— Это была командная работа.

Он фыркает.

— Эти идиоты без тебя и мандрагору от розы не отличили бы.

Она снова краснеет. И сама мысль, что виной тому он, кажется такой же дикостью, как и услышать от Малфоя нечто, похожее на комплимент. Пусть даже в ущерб ее друзьям.

Пожалуй, это самый содержательный разговор, который у них когда-либо был. И им даже удалось не поссориться.

Она встречается с ним взглядом, и ее губы трогает легкая улыбка.

— Похоже, это было непросто.

Уголки его губ приподнимаются еще выше, и ей стоит огромных усилий подавить почти непреодолимое желание: протянуть руку и довести эту усмешку до настоящей, полной улыбки.

— На самом деле, мучительно. — Он театрально прикладывает ладонь к сердцу и делает шаг вперед. — Обещаю больше так не делать.

Гермиона опускает взгляд на то ничтожное расстояние, что их разделяет. Ей даже не нужно шевелиться. Можно лишь протянуть руку — и коснуться его.

Ее пальцы дергаются. Но вместо этого она неловко почесывает ногу.

И откашливается, разрывая повисшее между ними напряжение.

— Какая жалость, что у нас так мало времени на исследования, — с сожалением произносит она. — Будь у нас доступ к твоей библиотеке… Говорят, она невероятна.

— Возможно, — холодно бросает он.

Она может лишь мысленно вздохнуть в ответ на его равнодушие. Каково это — владеть такими сокровищами и ничуть их не ценить?

Мечта о знаменитой библиотеке Поместья Малфоев — сладкая и мучительная одновременно. Почти болезненная, несбыточная фантазия. И дело не только в том, что Малфой никогда не пригласит ее в святая святых своего рода. Ходят слухи, что древние фолианты защищены темными проклятиями, которые обожгут пальцы всякого нечистокровного, посмевшего к ним прикоснуться. А само возвращение в Поместье… в эти стены, где, кажется, до сих пор стынет эхо ее собственных криков…

И все же одна мысль о бесконечных рядах стеллажей, о бесценных знаниях, сокрытых в тисненых кожаных переплетах, заставляет ее на мгновение обо всем забыть.

— Я слышала, у вас хранятся первые издания по всем дисциплинам, от заклинаний до древних рун, — не сдается она, и в голосе ее звучит почти благоговение. — Она и вправду так огромна, как о ней говорят?

Сперва он лишь пожимает плечами. Но, поймав ее замечтавшийся, отсутствующий взгляд, меняется. В глазах вспыхивает знакомый лукавый огонек, и он с трудом давит ухмылку, прикусив губу изнутри.

— Да, пожалуй. Теперь, когда я об этом думаю, она и вправду немаленькая.

— Я и говорю…

— Я бы сказал, огромная.

Гермиона кивает, все еще витая в облаках.

— Надеюсь, ты ценишь то, что имеешь.

— О, я ценю, — лениво тянет он, и его взгляд медленно, изучающе скользит по ее лицу. — Пожалуй, она у меня самая большая… во всей магической Британии.

Ох.

Она медленно приоткрывает губы, пока до сознания, неотвратимо и в полной мере, доходит смысл его слов. Эта пошлая, избитая шутка, тот самый фарс с апельсином… она с трудом верит, что их… отношения? общение? — дошли до этой точки. Поражает не то, как именно он ее дразнит, а сам факт, что для подобных вольностей он выбрал ее.

— Да, спасибо. Кажется, я поняла…

— К слову, жалоб еще не поступало. Даже Пэнси подтвердит…

Гермиона не в силах решить, что хуже: непрошеный образ, который он только что нарисовал в ее воображении, или воспоминание о недавней сцене с апельсином.

— Хватит, Малфой… — стонет она.

— Можно даже сказать, что стены буквально распирает от книг.

О, Мерлин.

Он ухмыляется, глядя, как она застывает с приоткрытым ртом, а потом, заливаясь густым румянцем, зажимает уши ладонями.

— Малфой…

— Если честно, — его голос становится ниже, интимнее, — думаю, тебе просто придется прийти и убедиться в этом самой…

Вот оно.

Катастрофа.

— Господи, Малфой.

И тут происходит нечто немыслимое — и, пожалуй, великолепное.

Малфой смеется.

И Гермиона ловит себя на мысли, что этот звук дороже любой усмешки, которую ей когда-либо удавалось у него вызвать. Смех этот — низкий, с хрипотцой, рокочущий из самой глубины груди, словно от долгого бездействия скребет горло на выходе. В его неприкрытой, почти первобытной силе есть что-то, отчего по коже бегут мурашки и в легких замирает дыхание.

Когда он смеялся в последний раз? Он и сам, кажется, не в силах совладать с собой: его тело сотрясают непривычные содрогания, будто оно разучилось так смеяться.

С приоткрытыми губами Гермиона в ступоре смотрит, как он сгибается пополам от хохота. Звук этот настолько оглушителен, что она невольно отступает на шаг — просто чтобы его осознать, вместить в себя.

«Это я, — думает она с пьянящим чувством триумфа. — Я заставила его смеяться».

Он выпрямляется, театрально утирая несуществующую слезу, и в тот же миг Гермиону окатывает ледяной волной понимания: он смеется над ней.

Первый порыв — дать ему подзатыльник.

— Кто-нибудь, проверьте, с той ли стороны взошло сегодня солнце? Малфой смеется, — бросает она, но в ее язвительности нет и тени злости. Только легкая дрожь в руках выдает смятение. — Поистине знаменательное событие. Какая жалость, что рядом нет никого, кто мог бы это засвидетельствовать.

Она хмурится, наблюдая, как он делает несколько преувеличенно глубоких вдохов, пытаясь унять последние толчки смеха.

— Закончил? — спрашивает она, скрещивая руки на груди, как только он наконец умолкает.

Он уже было размыкает губы для новой колкости, но вдруг передумывает. Вместо этого он снова небрежно опирается на стол, возвращая на лицо привычную маску холодного самообладания. Если его и застал врасплох собственный смех, он не подает вида. От осознания, что этот мимолетный, почти драгоценный миг безвозвратно утерян, у Гермионы странно щемит в груди.

— Похоже, мы нащупали твой новый фетиш, Грейнджер. Впрочем, я не удивлен, что именно библиотеки тебя заводят. Идеально вписывается в образ сумасшедшей старой девы-библиотекарши, которая вдыхает пыль старых фолиантов ради удовольствия.

Она готова испепелить его взглядом, обрушить на него весь свой праведный гнев, но он вдруг одним шагом сокращает расстояние, и она замирает, не в силах ни пошевелиться, ни вздохнуть. Он склоняется так низко, что сквозь растрепанную платиновую челку ей приходится смотреть прямо в серебро его глаз. Взгляд против воли скользит к его губам, и внизу живота все болезненно стягивает в тугой узел.

Как они вечно оказываются в этой точке? В этом пространстве невозврата, где воздух густеет и звенит от невысказанного?

— Если тебе когда-нибудь понадобится моя библиотека, Грейнджер, — его низкий и бархатный голос вибрирует в самых ее костях, — просто дай знать. Я могу показать тебе все ее уровни.

Сердце бьётся о ребра пойманной птицей, и этот бешеный стук вырывает ее из оцепенения, заставляя осознать, как мало между ними осталось места. Собрав остатки воли, Гермиона толкает его в грудь — отчаянная попытка вернуть себе возможность дышать. Толчок бессилен; он даже не шелохнулся. Волевым усилием она заставляет себя отвернуться и уйти.

— Для этого придется дождаться, когда ад покроется ледяной коркой, Малфой, — бросает она через плечо, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

Она уходит, чувствуя, как пылает лицо. Гермиона прижимает холодные ладони к щекам, словно пытаясь скрыть свое смятение или хотя бы остудить кожу.

Да. Она страшно заблуждалась на его счет. И пусть она пока не понимает, в чем именно крылась ошибка, это открытие ее на удивление не тревожит.

Скорее наоборот.